Колбаса, которую она взяла с собой, слишком солона, на мой вкус, и я подозреваю, что жесткий каравай хлеба кишит долгоносиками, хоть мне и не удалось установить это точно. Даже сыр выглядит засохшим и сомнительным. Я осознаю, как повлияло на меня мое скромное благосостояние – я привык к хорошей пище. Мы разуваемся и полощем ноги в воде. Она затевает водную битву, которая заканчивается тем, что нам приходится снять часть одежды – наши плащи сушатся на ивовых ветках, пустые рукава колышутся среди зелени, а мы лежим у реки. Мы дремлем в траве.
– Я не против актерской профессии, Алиса. Но разве тебя не раздражает, что на тебя все время пялятся, лапают? Ведь этого не избежать.
– Джеймс! А что, по-твоему, происходило в буфетной и в теплицах в Шиптоне? Не нужно быть актрисой, чтоб мужчины подкарауливали тебя за диванами, у гладильных катков, у изгородей. Я всегда была законной добычей. Но теперь, когда я зарабатываю деньги, я могу позволить себе сказать «нет». И я не такое крохотное существо, как ты. Меня голыми руками не возьмешь.
Она замечает, что меня раздосадовало упоминание моей миниатюрности. Она на мгновенье задумывается.
– Хорошо, что ты метко стреляешь, Джеймс. У тебя есть собственные пистолеты? Ты по-прежнему тренируешься?
– М-м-м… Иногда. Когда в госпитале все спокойно, мы с Джобсоном ходим стрелять по мишеням.
– А потом надо возвращаться и отрезать ноги матросам?
– Не каждый день. И во всяком случае, не сейчас. Дэвид Эрскин выхлопотал мне бессрочный отпуск, чтоб я проводил Джеймса Барри в мир иной.
Наступает внезапное молчание. Алиса положила голову мне на колени, и теперь я чувствую, как напрягся ее затылок.
– Алиса, он просит, чтоб ты вернулась.
– Я не вернусь.
Несколько минут она не говорит ничего, потом меняет тему:
– Люси говорит, что я могу стать второй Пег Уоффингтон[30], если буду много работать, но никто не сравнится с миссис Джордан.
Алиса пустилась в повествование о своих честолюбивых планах и, не стыдясь, призналась, что ей удалось отложить кругленькую сумму. Она по-прежнему не упоминает о старом художнике и ни слова не говорит о мистере Бенджамине Роберте Хейдоне. Я вижу бледные силуэты коров в полях на том берегу реки – неподвижные, глядящие на нас. И над ними, как первый признак лета, видна вавилонская башня из мелких мошек. Алиса засыпает, ее лицо лежит на шали, но на щеке сквозь ткань отпечатываются камни. Я вижу единственную сережку, все ту же, из чистого золота, несомненно краденую. Она носит эту сережку с детства. Серьга делает ее похожей на беспутную цыганскую девчонку, подменыша. Алиса морщит нос, сгоняя муху, но не просыпается. Я отгоняю муху и размышляю об этой странной непреходящей любви. Я хочу, чтоб она всегда была со мной. Чтобы ничего не менялось.
Мы идем по меловой гряде. Еще пара миль на восток, и пейзаж меняется: теперь перед нами фруктовые сады и сушильни для хмеля. Мы держимся в лесной тени. Листва еще не слишком густа, и солнце пробивается сквозь нее, падая на буйную массу колокольчиков и окрашивая лесной ковер широкими полосами: бледно-голубыми и густо-синими с золотой каймой. Лесной ковер соткан из нетронутого синего потока, шуршащей голубой реки; мы бредем через нее, оставляя за собой след из смятых стеблей.
Алиса рассказывает мне про свою повседневную жизнь, про скупого и похотливого мистера Ричардсона, его жену – баптистку – миссис Ричардсон, которая собирает всю труппу на молитвы, восторженно призывая Господа увеличить сборы. Алиса изображает свои баталии с алчными квартирными хозяйками, которые дерут с них втридорога в Винчестере, рассказывает о щедрости плодовитой Гекубы и о ее смышленых детях, которые еще переиграют нас всех – «ты видел двоих в живых картинах, того, который чихнул, зовут Джейми», но она ни разу не упоминает Джеймса Барри или Бенджамина Роберта Хейдона.
Мэри-Энн учила меня: никогда не задавай слишком много прямых вопросов, если не хочешь услышать то, что тебе не понравится.
Я и не задаю.
Я также научился понимать, что сексуальные связи между людьми окутаны тайной. Они не имеют ничего общего с установленными обычаями и правилами. Они не подчиняются ни одному из существующих законов. Нам остается сохранять видимость приличий. Я врач. Я не верю в то, что венерическая болезнь или случайная беременность – наказание за грехи. Или свидетельство того, что мои несчастные пациенты попали под власть лукавого. Просто им очень не повезло. Но мои суждения необычны и независимы. Я вижу красноречивые нарывы, кровь в моче, округлившийся живот. Но я не выношу суждений. У меня больница, а не зал суда. Их нравственность – не мое дело.
