После завтрака сразу на велик и к белой вилле намылился. Зачем, не знаю даже. Просто хотелось очень снова Лэрке увидеть. Хотелось — это даже не то слово. Тянуло меня к ней, как железные опилки к магниту. До того, как ее встретил, я и был, как те опилки — остатками чего-то. А рядом с ней все эти перепутанные растерзанные кусочки вроде как собирались снова, пусть не в целое, но хотя бы в нечто, что это целое напоминало.
Короче, потыкался я туда-сюда, пока не нашел стратегический пункт — за углом живой изгороди на той стороне, что к озеру ближе. Если голову высунуть из-за куста, видна калитка в сад Кьеров. Выйдет девчонка оттуда, я ее не упущу. Организую "случайную" встречу. Вот только вдруг она не одна будет? Может, у нее вообще парень есть. Даже, скорее всего, есть — это тебе не крашеная Адамс с кемпинга. И чего тогда? Я решил, что действовать буду по обстоятельствам.
Загорал под кустами долго. То ли вставало семейство Кьер поздно, то ли никуда им было не надо с утра. Только какой-то парень (я надеялся, Марк) вырулил из ворот на мопеде, воняя бензином, и умчался в сторону шоссе. А потом я услышал это снова. Ветерок донес музыку, или она заставила воздух колебаться голубоватыми волнами? Она говорила о смехе Лэрке и об отражении солнца в ее глазах. О том, как алая ткань вьется вокруг ее ног, и о том, как бросается под них мир опрокинутых деревьев и облаков.
Окно на втором этаже снова было открыто, занавеску отодвинули, и я не выдержал. Бросил свой пост, потоптался немного под деревом, а потом подпрыгнул и уцепился руками за нижнюю шершавую ветвь. Лазил я всегда неплохо, тут просто тихо надо было. Очень уж хотелось посмотреть, кто там такие чудеса на клавишах творит, а этот дуб так удобно напротив окна рос, и зелень на нем густая, а у меня еще и морда под цвет.
Взобрался до нужной ветки, уселся осторожно верхом. Блин, не видно нефига, листва гребаная все заслоняет. Пришлось проползти на жопе вперед. Там сук стал тоньше, я даже стал побаиваться, что обломится на хрен. Но вроде пронесло, не затрещало даже. Щас я вот эту веточку отведу тихонько, и…
Я увидел ее сзади и немного сбоку. Та же трогательная длинная шея, кажущаяся еще длиннее из-за глубокого выреза майки. Удивительно прямая спина с выпирающими нежными позвонками. Волосы на затылке смешно топорщились и пушились над ушами каштановым облаком. А руки — руки летали над клавиатурой, словно птицы, касались нежно то черного, то белого, извлекая волшебные звуки из деревянного ящика, полного струн и молоточков. Это была настоящая магия, и она была для меня! Единственного слушателя в первом ряду.
Описать эту музыку обычными словами невозможно. Все равно что пытаться объяснить слепому, как выглядит красный цвет. Но пока я ее слушал, у меня в голове само собой складывались яркие картинки, как в калейдоскопе, если его потрясти и посмотреть на свет. И эти картинки я уже мог назвать и сложить их имена в какое-то подобие узора. Короче, я сам себе не верю сейчас, но вышло у меня тогда что-то вроде стихотворения. Вот такого вот.
Только не подумайте, что я там фрик какой-то и кропаю рифмы в тетрадки. Единственная рифма, которую я до того дня сочинил, случилась у меня в возрасте лет восьми и то под принуждением. В школе на новогоднем празднике конкурсы устроили. Наша команда выпихнула меня участвовать в соревновании поэтов. Не потому, что я писал хорошо, а потому что все остальные отказались. Моим главным и единственным соперником была очкастая Анька, противная ябеда, так что я очень старался. Так мучился над списком заданных слов, аж вспотел, но результатом был горд. Вышел перед всем классом и громко продекламировал:
