— Мне всю жизнь про него страшные вещи рассказывают, — тоскливо пожаловалась своему Городу Киеву Маша, глядя на растрепанные желтые метлы тополей на бульваре и новенький, только возведенный серый забор ботанического сада с шарами фонарей. — И про то, что его будто бы построили на кладбище… А теперь еще и про Богоматерь с когтями и зубами, которая может наказать нас всех за грехи.
— Богоматерь никого не наказывает, она же защитница, она за всех просит… — сказала девушка в красных туфлях. — И за всех матерей, и за всех детей. У тебя есть дети?
— Сын. Он очень болен.
— Так ты за него сейчас Божью Матерь просила?
— Нет… чего я только не делала, но не это…
— Зачем же ты в собор ходила тогда? — искрение удивилась девушка.
— На, возьми свечечку, у меня вроде осталась одна, — не-барби порылась в своей сумочке и протянула Маше восковую тонкую палочку. И Киевице показалось, что они впрямь уже виделись где-то. Или души всех добрых участливых людей похожи между собой, как истинные драгоценные камни? — Только я тебе сразу скажу: все в порядке с твоим мальчиком будет… я сердцем чувствую, веришь?
— Не знаю…
— А ты попробуй, поверь.
— Трудно поверить тому, кто знает слишком о многом, — сказала Киевица.
— А ты сильно много знаешь? — улыбнулась девушка в красных туфлях. — Знаешь, что со мной будет в следующем году?
— Нет.
— Значит, однозначно не все, — она беззлобно засмеялась.
И Маше невесть отчего полегчало.
Девушка в красных туфлях права… Она, Маша, отнюдь не всезнающая Пифия, она несчастная мать, не знающая, как спасти сына, мать, у которой опустились руки… и самое разумное, что она может сделать сейчас — просто помолиться.
Маша благодарно кивнула и молча пошла во Владимирский.
В соборе было много людей, шла служба. Она долго молилась. Коричнево-охрово-золотой, с синевой, Владимирский собор был осенним, и, как в осени, в нем жила тишина.
Маша так и не ощутила прилив искренней веры… но стало легче, вместе с тишью в душу вошел прохладный покой. Лишь сейчас удушающие, сжимавшие горло слова отпустили ее, лишь сейчас ее отпустил страшный крик.
И горькая безысходная жалоба Миши.
Акнир осталась пытать у Мистрисс судьбу, Даша вышла из уборной.
Легенда преступного мира Джек-потрошитель лежал у нее в кулаке, подобно синице в руке, но стоило отойти на пару шагов, она поняла, что разгадка по-прежнему подобна далекому журавлю в небесах.
Если Потрошитель стал камнем еще в ночь на Хэллоуин, кто же тогда убил бесталанную малышку Елену и скоро убьет Кылыну? Как вообще можно убить ту, которую невозможно убить? И что за Демон ходит за ними — несчастная «русалка» Мария, волчья Мадонна, кровавая Пятница?
И еще бедный Дусин никак не выходил у нее из головы… пусть она не наколдовала его смерть, разве ей легче оттого, что вина реалистичного, бытового и тривиального свойства: она просто дура! Вела себя как дура, влезла в историю с князем, поперлась канканировать в бордель и искать там, стыдно кому-то признаться, любовь!
Дура! Как есть дура!
Румяное лицо бесстрашного маленького Дусина упрямо стояло перед ее внутренним взором и с укором смотрело на Чуб.
Решение, как и большинство предприятий Даши Чуб, стало полнейшей неожиданностью даже для нее самой. Внезапно, выходя из цирка, она попросила Отца, свой Великий Город:
— Дай час, который мне должно знать…
Взяла на Крещатике извозчика.
— Какой сегодня денек, не подскажете? — спросила она «Петуха».
— 31 октября… завтра Кузьма… Осень провожают, зиму встречают. Куда ехать изволите?
— На Ямскую! Да, да, прямиком в Яму.
Двери особняка мадам Манон были заперты, но Чуб снова воззвала о помощи к Городу:
— Дай час…
И массивные двери подались.
Она юркнула внутрь и застыла у входа, боясь выдать свое присутствие и пытаясь понять происходящее — сыскать ему подходящее имя.
Ничего похожего на вечеринку а-ля театр Кабуки, куда она намеревалась попасть, дабы предотвратить роковое пари, не наблюдалось! Уже знакомый ей холл выглядел незнакомым, иным, истинным преддверием Ирия. Невидимый оркестр играл похоронный марш — заунывно, разрывая душу. А на вершине лестницы, словно на сцене, высился стол с белым, увитым цветами гробом.
Внизу, у подножия, творилось неслыханное — «русалки» и «покойницы» в окровавленных белых рубахах медленно двигались в ритме похоронного марша. Холл был освещен лишь свечами в их руках, их тела то сплетались, то извивались, босые ноги выделывали мертвенные па, уста подпевали маршу заунывным печальным стоном.
