— Катерина Михайловна, драгоценнейшая моя, выручайте! — знакомый голос в телефонной трубке принадлежал Виктору Арнольдовичу. А вот интонация голоса была незнакомой — совершенно лишенная свойственной ему предупредительной сладости. — Заранее прошу простить меня, я знаю, вы чрезвычайно занятой человек, — он говорил торопливо, словно бежал от кого-то. — Но я осмелюсь обратиться к вам с личной, очень личной просьбой… Ведь я никогда вас ни о чем не просил!
И то была чистейшая правда. Отношения Кати и ее антиквара были скорее деловыми, но на правах любимой клиентки она многократно обращалась к нему за советами и консультациями. Сам же Арнольдович не обращался к ней еще никогда.
— Спасите меня… спасите мою грешную душу!
Вот так пердимонокль.
Виктор Арнольдович Бам вспомнил о своей грешной душе?
Катин антиквар всегда выражался с чрезмерным пафосом и грешил некоторой искусственностью речи, но сейчас он был неподдельно напуган… и чем?
Гибелью своей грешной души?
— У меня здесь, в салоне одна картина… и я… я… Я боюсь ее!
— Боитесь, что ее украдут? Боитесь, что она краденая?
— Я боюсь эту картину!
— Хорошо, — нехотя произнесла Катерина. — Я сейчас в ваших краях… загляну к вам в течение часа.
— О, спасительница!.. — Арнольдович буквально взорвался благодарностью, разразился многословной тирадой, которую Катя пропустила уже мимо ушей.
Отвела трубку от уха, морщась, выждала 30 секунд, повторила.
— В течение часа! — и сбросила вызов.
Странно было бы отказывать в просьбе Арнольдовичу. И все же она была зла на него.
И на себя.
И на весь мир.
На мир Катя злилась особенно.
С каждым днем Катерина Михайловна Дображанская все больше напоминала себе растрепанный весенний букет из нервов, фобий и комплексов.
Май подступал. Последний месяц весны уже просматривался за похудевшими страницами ее отрывного календаря, и настроение Кати неумолимо портилось от его приближения.
Она не любила май с ранней юности, и с юности пыталась понять: почему?
За то, что это месяц возвращения к телу — зачастую еще совсем неготовому стать главным действующим персонажем, слишком белокожему, слишком смущенному своим несовершенством, своими накопленными за зиму килограммами и своей некстати пробудившейся чувственностью.
За то, что май — праздничный месяц отключения, отупения ума. Зачем ум весной? Весна — время чувств. И если ум включен — он только страдает, слишком хорошо понимая бесперспективность большинства своих радостных весенних надежд.
Но, прежде всего, Катерина Михайловна недолюбливала май за одно странное чувство — прозрачного времени. Только в мае все истории из Катиной жизни, давно позабытые и неважные, погашенные как судимость за сроком давности, похороненные где-то в глубинах ее памяти, зарытые и затоптанные — все они вдруг проступали из небытия столь ярко, точно она прожила их вчера.
Казалось, что в мае — именно в мае! — время перестает иметь значение, его стены истончаются. Воспоминания как покойники в дни апокалипсиса снова лезут из всех щелей.
И лишь став Киевицей и ведьмой, заучив на зубок колдовской календарь Украины, Катерина узнала: у ее не-любви есть причина.
В мае начинаются Вешние Русалии!
И отнюдь не воспоминания-покойники — сами покойники лезут наружу, стучатся в дома и сердца людей! Особенно те, кто не упокоен, не отпет, не отомщен… Как и на осенние Деды́, в Навьи дни навки, русалки, мертвецы выходят на землю.
На Вешние Русалии открываются поры земли, запечатанные на много месяцев холодом безжизненные зерна обретают силу жизни, лопаются и из черноты земли лезут зеленые ростки.
И через эти проходы в мир приходят и души усопших, и воспоминания о них — убитые любови, забытые печали, заметенные под лавку грехи.
Весна хороша для тех, у кого нет скелетов в шкафу, родовых тайн, персонального кладбища. Весна хороша для юных! Для них все открывшиеся проходы в иные миры лишь добавляют разлитой в воздухе высокоградусной веры в чудесное.
Но с возрастом ты уже неотделим от своих мертвецов. Ты все чаще гуляешь по Городу в компании двух-трех покойников — они сменяют друг друга по ходу твоих передвижений. Вот с этим человеком ты встречалась на Крещатике, а его уже нет. Вот с этим сидела в любимом кафе, — кафе давно нет, и нет человека…
Даже сам Киев с возрастом становится наполовину иллюзорным — он был иным в твоем детстве, иным, когда ты была молода… вот тут был кинотеатр, его больше нет; вот тут был Сенной рынок, а теперь новострои.
Каждый из нас — маленькое кладбище памяти о наших родных и друзьях, маленькое кладбище с памятниками наших надежд и иллюзий. И порой Катерина ощущала себя таким вот ходячим кладбищем — ее родители были давно мертвы (погибли в мае, 22 числа, в весенние дни Ловцов душ, когда в Киев наведалась некромантка, и даже души родителей их дочь так и не смогла отыскать в синем Ирии); единственный мужчина, которого любила Катерина Михайловна, был похоронен на Лысой горе…
Но этой весной все усугубилось, умножилось сразу на сто!
