— Он в коме, — было видно, что Виктору Арнольдовичу крайне неприятно говорить о подобных вещах, удобная гибкость его морали отказывалась сворачиваться в узел жизни и смерти — и вопреки всей логике соцреализма он винил себя в непонятных смертях и болезнях и был бы рад, кабы Катя разубедила его, подарив индульгенцию. — И я узнал из своих источников, что дела мальчика весьма и весьма плохи, врачи предлагают отключить аппарат, мозг уже не рабочий. Его отец, кстати, даже не просил вернуть ему плату — картину просто привезли мне обратно в салон. А утром сегодня он позвонил и сказал, что передумал и хочет забрать полотно. Хочет повесить в палате сына. А я… я боюсь ему отдавать. Я не убийца! — повысил голос Арнольдович. — Но как задержать ее, я тоже не знаю. Хоть и не понимаю, при чем здесь эта картина, при чем здесь я?..
— Вы действительно верите в проклятые картины? — изумилась сему открытию Катя.
— Конечно, — ни секунды не колеблясь, ответил Виктор Арнольдович Бам. — Вы слыхали о таком художнике, как Вильгельм Котарбинский?
— Еще бы.
— А вы знаете, за что большинство киевских антикваров не любят его работы?
— С чего вдруг? Насколько я знаю, его картины постоянно растут в цене.
— Одна из его самых известных работ — «Могила самоубийцы». Котарбинский создал несколько копий. Подобную копию купил и мой приятель Авдей, антиквар — вы лет пять назад покупали у него столовое серебро. Он повесил «Могилу» в своем кабинете. А месяц спустя говорит мне: «Витя, я чувствую, она меня убивает, точно тянет в могилу…» А еще через полгода я уже был на его похоронах. Вот такая история, не слишком трогательная, но поучительная. Причем причина его смерти так и осталась неизвестной — ни с того ни с сего стал очень болеть…
— И сколько же ему было лет?
— Чуть больше сорока.
— Как же, по-вашему, все это можно объяснить?
— А можно ли объяснить мистику? — задал риторический вопрос Виктор Бам. — И это вовсе не единственный случай! Среди нашего брата-антиквара ходит много подобных историй. Потому Коля Самунин — у него антикварный на спуске — заполучил Котарбинского и сразу продал его, не хотел, чтобы картина висела в салоне. А мог подождать и выручить вдвое, втрое больше! Но он сказал мне: «Виктор, я — верующий человек, нехорошая эта картина…»
— Не хочу вас расстраивать, но у меня дома в спальне висит четыре картины Котарбинского, — сообщила Дображанская. — «Тайна», «В тихую ночь», «В тихую ночь-2» и еще одна.
— И как вы себя чувствуете?
— Плохо, — честно призналась Катя. — Но это не вина Котарбинского.
— Вы в этом уверены?
Нет. С приходом весны Дображанская уже не была уверена ни в чем.
И еще она вспомнила, что неуправляемая сила впервые прорезалась в ней во время аукциона, где она покупала свою первую картину Вильгельма Котарбинского.
Катя нервно забарабанила пальцами по стоящему рядом небольшому ломберному столику с инкрустацией.
— Давайте лучше вернемся к вашей картине, — сказала она с видом человека, с трудом превозмогающего ноющую боль. — Я-то чем могу вам помочь?
— Мой ангел, вы ведь знаете, что о вас говорят, — елейно сказал Виктор Арнольдович.
— Что именно? — «ангел» навела на Арнольдовича прямой взгляд темно-карих глаз. — Неужто говорят, что я ведьма?
— Что-то вроде того, — выбрал мягкую формулировку ее антиквар. — Но для меня, — заторопился он, — вы, прежде всего, друг… мой давний друг. И мудрая женщина, от которой мне необходимо услышать совет. Собственно, слово «ведьма» ведь и означает — мудрая женщина. Ведающая — знающая много… включая и то, что неизвестно всем остальным.
Он замолчал и завертел головой, как пугливая птица.
Катя проследила за его взглядом.
— Землетрясение? — неуверенно выговорил Арнольдович.
Книжные шкафы в его кабинете едва заметно подрагивали, бронзовая люстра на высоком потолке покачнулась.
Катя быстро убрала руку от ломберного стола…
Черт подери!
Она уже пальцем о палец не может ударить, чтобы не раскачать этот мир?! Еще не хватало придавить своего антиквара шкафом, случайно стукнув в сердцах по столешнице.
— Понятно, — сказала она. — Дайте мне время.
Виктор Арнольдович склонил голову набок и сладко, заискивающе улыбнулся.
— Катерина Михайловна, времени нет, Базов хочет получить свою картину сегодня. И, судя по его состоянию… в общем, я не рискну ему отказать.
— Дайте мне хоть пару часов. И координаты предыдущих клиентов.
— Что в ней такого? Не вижу в упор. Ну домик, ну лавочки, ну садик, цветочки… И это картина-убийца? — Даша Чуб покачала головой. — Я понимаю, был бы тут Демон. Или роковая красавица а-ля Котарбинский. Или сцены ада из Босха… что-то оживает и хап… А это?.. Какая-то няшная хрень. И во-още, мы — Киевицы, мы защищаем Киев, у нас и так дел по горло. Мы не бюро расследования проклятых вещей.
— Вот именно. Мы с Машей Киевицы и защищаем Город, а ты… ты ведь должна быть сейчас где-то в Париже или Торонто? На своем песенном конкурсе… прости, я за ними не слежу.
— На полдня заскочила. Нужно переписать одно заклятие в Книге… — важно надулась Даша.
