— Тогда ночуй лучше у нас на полу, как вчера. Ты нас не стеснишь — тесней все равно некуда! Раз мы как сельди в банке, приятнее лежать в этой банке в хорошей компании. Стоп, чем от тебя пахнет? — втянула Чуб носом сладостно-терпкий запах. — Опять из моих духов омовения делал?
— Это наливка, меня угостили, — увильнул от ее обвинения Врубель. — А почему вы не спрашиваете, что у меня с носом?
— А мы не знаем? — чуть было не уточнила Чуб.
Историю о том, как, случайно испачкав зеленой краской «Поль-Веронез» кончик носа, Врубель не только не смыл ее, но и специально докрасил всю носовую поверхность и отправился гулять по улицам — Даша тоже успела услышать от Маши и пересказать Акнир. «Ведь женщины красятся, почему же не краситься мужчинам?» — сказал художник, если верить историкам.
— Ты, наверное, решил: раз женщины позволяют себе гримироваться, то и мужчины могут…
— Как ты угадала?! Я почти так и ответил Эмилии, когда она спросила меня. Она требовала, чтобы я умылся, но я не остался у них на ужин, я поехал к вам. Вы — совсем другое дело… Вам я ничего не должен объяснять… я последнее время больше совсем никого не хочу видеть…
— Даже Анну Гаппе? — вскинулась Даша. — То-то она о тебе нынче расспрашивала!
— О нет, ее я должен… Я не могу ее не видеть, — он скуксился и потемнел, и еще не разгаданная мутная тайна померещилась Даше за темнотой. — У меня есть необходимость иметь ее перед собой. Я должен, всенепременно обязан смотреть на нее постоянно.
— Почему? Что в ней такого во-още?
— Она так прекрасна… редко встретишь женщину такой совершенной, такой неземной красоты.
— Красоты? Где? Такая себе простушка…
— Когда я смотрю на нее, моя душа… это трудно понять. И дело не в ее супруге, хоть он занимает мои мысли. Дело в том, что я люблю… люблю одного человека… но не ее, я люблю не Анну Гаппе… И если бы тот человек ответил мне взаимностью… все бы вмиг изменилось, — он взглянул на Акнир. — Твой черед, Мимимишечка.
Врубель снял со стены второй костюм, сдернул чехол и протянул Акнир ее туалет — платье юной ведьмы было божественно белым, с серебристой искрой. Не моргнув глазом, та стянула с себя юбку и блузу, оставшись в одном облегающем телесном трико с проступающими сквозь тонкую ткань острыми гвоздиками сосков и темнотой между ног.
Чуб неодобрительно сощурилась. Врубель со знанием дела помог Акнир надеть через голову ее платье, нежно разгладил складки на тонкой талии.
— К нему непременно нужны чулки цвета фиалок и лиловые перчатки, — возбужденно воскликнул он. — Вот, я принес…
Заботливо усадив Акнир на кровать, он встал на колени и принялся раболепно натягивать на правую ногу Акнир фиалкового цвета чулок, расшитый бледными блестками.
— Merci, — юная ведьма позволила Врубелю закрепить чулок подвязкой и задрала юбку повыше, предоставляя ему в полное распоряжение свою вторую ногу.
— Акнир! — громогласно рыкнула Чуб.
Врубель удивленно повернулся — он не знал значения данного слова.
— Миша, где уже чай? Живот от голода сводит, так жрать хочу, ща умру! Будь дусей, молю, найди этого клятого Клепу… небось он сам нашу кровянку уминает!
— Ой… сейчас, потерпи… — искренне проникшись ее голодным отчаянием, Врубель помчался спасать их ужин.
— Что ты делаешь? — рявкнула Даша, едва сердобольный художник скрылся за дверью.
— А что? — Акнир собственноручно натянула второй чулок, приподняла ногу и скептически осмотрела ее. — Может, для цирка все же лучше не чулки, а трико?
— А то! — громыхнула «старшая сестра», — что, не знаю, как у вас, ведьм, а у нас есть только один настоящий Великий Запрет: нельзя отбивать парня подруги! Пусть он и умер сто лет назад! Врубель — не твой. Он — Машин!
— Да я ничего не делаю… — заморгала Акнир.
— Ах, это все он? Чулочки тебе надевает… А ты не виноватая, он сам пришел, да?
— Когда позже он делал театральные костюмы своей жене-певице, он тоже сам одевал ее перед каждым спектаклем.
— Вот именно, жене! А ты — не жена! И не смей ему больше ботинки чинить. А я дура не въехала… Чего это он больше с Анной Гаппе не сидит, чего он у нас все тусуется. Он, значит, Анну уже не любит, он любит другую особу и если та ща-с ответит ему взаимностью… Приехали! Что я Машке скажу, как ей в глаза посмотрю? Что у вас вообще происходит? Я еще чего-то не знаю?
— Да я сама не знаю, — заспотыкалась уличенная ведьма — и вид у нее был виноватый. — Мне просто жалко его… он мне… как брат. И разве я не имею права на душевную дружбу? Ведь это моя мать, как ни крути, его жизнь расколола. И мне хочется ему как-то помочь… Хочется ему что-то хорошее дать, суперклассное…
— Например, дать ему помацать свою суперклассную ногу? Я тебя предупредила!
— Я поняла. Больше не буду с ним на короткой ноге.
— На короткой, пожалуйста. А совать ему свои длинные ноги — точно не стоит.
В дверях образовался художник с заваленным нехитрыми яствами большим зеленым подносом в руках.
Не выдержав, Чуб засмеялась.
— Умора! Зеленый поднос под зеленым носом.
