Сердцевина графина засветилась, как волшебный фонарь, а сам графин оторвался от столешницы, отбросил круглую переливающуюся хрустальными гранями крышечку, зависшую в воздухе. Не желая утруждать свою госпожу, господин Графин низко «в пояс» склонился перед гостями, наполняя до самых краев две стоявшие рядом рюмки, а рюмки исправно, не расплескав ни капли, полетели к ним и зависли прямо под носами «сестер».
— Знакомый запах, — отметила Чуб и взяла рюмку. Ее рука заметно дрожала.
— Рябиновка, кровь Бабо́в, — со знанием дела кивнула Акнир. И профессионально опрокинула хрустальную емкость. — Пей, не бойся, — громко сказала она, склоняясь к самому уху Даши, и быстро прошептала одними губами: — Поссорься с ней.
Дважды Чуб просить не пришлось — необъяснимый, неконтролируемый, почти тошнотворный страх перед Мистрисс, охватывавший Дашу при встрече с магиней, жаждал дать отпор и ей, и ему.
Землепотрясная выпила и почувствовала на своем небе морозный осенний день с яркими пятнами красной рябины. Утерла губы и выплюнула ядовито:
— А кто это нам винишко наливает? Ангелы бездны? Или души людей, которых вы сделали своими рабами?
Мистрисс обратила на Дашу пронзительный взгляд.
— Вы ведь еще не бывали в аду, дорогая? — спросила она так любезно, точно интересовалась, бывала ли та в соседней кондитерской «Жорж».
— Бог миловал.
— Бог? — повторила саркастично магиня. — На его милость вам уповать в аду точно не стоит. Вам известно, почему вы боитесь меня? Потому что рядом со мной вы кожей, почками, всем естеством чуете, как дует сквозняк… из того места, где вас никто никогда не помилует! Уверяю, когда вы увидите ад, вы поймете: я — не рабовладелица. Я — освободительница! Христос — вот ваше истинное рабство.
— Стоит, наверное, заглянуть туда заранее, так, любопытства ради, — ответила бравадой Даша, хотя голос почему-то подчинялся с трудом — гортань точно затянуло изнутри белым инеем.
Магиня была права: Даша боялась не Мистрисс, — того, что исходило от Мистрисс — веяло от нее как запах духов… неужто она или взгляд ее действительно были выходом из ада, связью меж тем и этим миром, из которого тянуло горячим, как ветры пустынь, сквозняком?
— Желаете полюбопытствовать? — холод опять потек по Дашиной спине от излишне елейного вопроса магини. — Я готова вам услужить. Сделайте милость… загляните вот в ту чашу.
Чуб, помедлив, подошла к указанной Эббот большой золотой эмалированной чаше на толстой витой ножке. Чаша возвышалась на жардиньерке рядом с полупрозрачной серебристой занавеской — занавесь непрерывно подрагивала, точно так же колыхались во время выступления одежды магини, словно в складках ее рукавов жили невидимые дрожащие твари.
Чуб приблизилась к жардиньерке вплотную и храбро опустила взгляд в золотую чашу.
И глаза ее словно стали пудовыми, вылетели из глазниц, полетели как гири в бесконечную глубину провала. Чаша не имела дна, и где-то глубоко-глубоко, у самой коры Земли, во тьме двигались огненные точки, — открытые в безмолвном крике рты орущих от боли людей, рты, наполненные адским огнем, который жжет не снаружи, а изнутри.
Чуб отпрянула в ужасе. Ее колени дрожали, руки свело, грудь заледенела изнутри и наотрез отказалась дышать — Даша не могла сделать ни вдоха, ни выдоха.
Не сводившая с нее кошачьих глаз Мистрисс Фей Эббот усмехнулась.
— Возможно, после смерти, Коко, вы сами попросите… нет, будете умолять меня о помощи… даже рабстве… лишь бы избежать ада! А пока прошу извинить, скоро мой выход.
«Если к старой ведьме приходит ученица, ведьма ведет ее к прозрачному озеру и бросает в воду кусок хлеба. И когда десятки рыбешек начинают растаскивать хлеб по крошкам, ведьма указывает на него ученице и говорит: “Так же после смерти черти будут рвать твою душу, коли станешь ведьмой… Готова ли ты?”» — однажды прочитала ей Маша. Но Чуб думала, это просто страшилка для глупых слепых.
В полном безмолвии они вышли за дверь.
Даша казалась примороженной. Акнир наоборот — чересчур оживленной. Держа в правой руке красный китайский веер, балерина-акробатка Марсель в голубом трико с бахромой старательно подпрыгивала, отрабатывая новый трюк. Атлет Смит стоял рядом, готовясь ко второму вечернему упражнению с гирями. Конюхи толпились у входа на манеж, собираясь принять лошадей Альфреда Шумана, исполнявших свой первый парадный номер. «Allez, allez!» — доносилось со сцены.
Но Даша словно не замечала всего этого. Живот подвело, ребра, грудная клетка болели от неспособности сделать глубокий вздох.
— Так Провал прямо здесь, в цирке? — голос ее был слабым и сиплым. — Потому-то Мистрисс решила тут выступать? Ведь наш цирк тоже на Козьеболотской площади. И болото может засосать тебя внутрь?
— Успокойся, — прошептала Акнир.
— И тут была церковь… и однажды ее засосало в ад?
— Тише…
— Ты не понимаешь… я его видела… я видела ад! В этой чаше… я как провалилась!
— На Козьеболотской площади никогда не было церкви святой Ирины, это фантазии Мистрисс, — фыркнула ведьма. — Да и Козье болото было немного в другом месте.
— А ад?
— А вот ад — реальность, — нехотя признала веда.
