Пол меблирашки был завален изрисованными бумагами, картонами, клочками ткани. А на полу, под скупым светом керосиновой лампы, сидел человек в ярко-желтых гамашах, в черном сюртуке со свежим белым воротничком и тонким галстуком под острым, измазанным зеленой масляной краской носом и увлеченно ел из миски кутю с маком и медом.
— Что ты ешь? Ты на подоконнике взял? — набросилась на него с порога Акнир. — Это не для тебя поставлено, а для…
— Покойников. Знаю. Но я уже близок к ним… такой голодный, что боялся: вот-вот начну есть собственные краски. Вчера я съел хлебный мякиш, который употребляют для стирания угольных контуров!
Молодой человек отставил пустую плошку, удовлетворенно вздохнул и тут же привычно потянулся нервными пальцами к простенькой деревянной шкатулке, в которой Чуб хранила свою бижутерию из блестящих искусственных камешков. Начал быстро, бездумно раскладывать их на полу словно пазл.
— А чего ты такой довольный? — спросила Даша, снимая потяжелевшие от грязи ботинки.
— Шуман наконец заплатил за эскизы, 40 копеек за штуку! Будем шабашить! Я Клепу за чаем послал с булками и колбасой-кровянкой… у нас будет роскошный чай!
— Землепотрясно! — обрадовалась голодная Чуб.
— Не успел деньги получить, как шабашить? Мотовиловка — твоя деревня! — Акнир демонстративно уткнула руки в бока, как хрестоматийная сварливая «жінка». — А завтра опять побежишь пальто в заклад отдавать? Ты хоть башмаки починил на те деньги, что я дала тебе в среду?
— Я все верну.
— Я не спрашиваю, когда ты вернешь, я спрашиваю, починил или нет? — Акнир бесцеремонно подняла ногу в желтых гамашах, сурово изучила подошву с заплаткой и одобрительно кивнула.
Она сразу взяла на себя опеку над Врубелем — а это, к слову, был именно он. Трудно сказать, как так вышло, но стоило двум фальшивым француженкам устроиться в цирк и свести знакомство с бесприютным художником, они сошлись сразу и коротко. И невысокий, изящный, как английский жокей, беловолосый и голубоглазый поляк-полукровка, казавшийся по масти и стати родным братом блондинок-«сестер», стал их постоянным наперсником, с которым они делили досуг, колбасу, деньги, а порою и кров.
— А платье ты так и не починил! — пригляделась Акнир к расползшемуся шву на его сюртуке. — Чтобы завтра же шел к портному.
— Слушаюсь и повинуюсь, моя Мимимишечка! — весело ответствовал художник. — Он впрямь был в превосходном расположении духа. И узор из Дашиных блестяшек, брошей, колец вмиг перевоплотился в диковинный сад из сверкающих каменных цветов с прогуливающимся там человечком: красная брошь — вместо сердца, ручки и ножки — из сережек-подвесок, перстень — голова со звездою во лбу.
— Кстати о платьях, что там с моим? Мы должны завтра выступать в юбках! — подала голос Чуб.
— Все готово. И вышло преотличнейшим образом! Взгляни, что я тебе сочинил! — забыв про блестящие камешки, Врубель вскочил, снял с гвоздя на стене покрытое тряпицей творение.
— Вау! — всплеснула руками Даша. — Шикардос офигенственный! Каким землепотрясным ты мог стать модельером!
Еще Маша Ковалева рассказывала им, как на удивление патриархальных киевлян Врубель разгуливал по Городу в пальто с семью пелеринами — фасоне его собственного изобретения, а до того — в бархатном костюме с беретом а-ля Мефистофель. Позднее, уже в Москве, Врубель вдохновенно конструировал театральные костюмы… Потому, узнав, что в порыве увлечения цирком художник нарисовал для мистера Шумана около четырехсот эскизов цирковых костюмов, Коко и Мими немедленно заказали у него за собственный счет затребованные юбки.
Даша с наслаждением высвободилась из унылой одежды и облачилась в новое платье. С важным видом Врубель расправил на ней пышную многоярусную юбку, пошитую из нескольких слоев прозрачной ткани разных цветов.
— Один цвет будет проступать сквозь другой. Ты будешь как раковина из перламутра. Как радуга…
— Волшебно вообще! Круче, чем у Келли!
Керосиновая лампа мигнула и погасла, и пока Акнир искала спички и комнату освещал сомнительный свет из окна, было видно, как ветер безжалостно гнет деревья, заставляя их склониться перед ним и признать его единственным господином Дней Смерти, и как за окном, почти прислонившись к стеклу, застыла высокая, неподвижная женская фигура. И ее неподвижность на фоне бури, и то, что зажженный вновь свет керосинки не высветил женщину, а скрыл ее — показалось Чуб неприятным. Хотя, чему удивляться? Чья-то бесприютная душечка ищет свой дом.
Акнир восстановила огонь и зажгла еще одну керосинку, но все равно в комнате было темно — по меркам человека ХХІ века, привыкшего к яркому электрическому свету, здесь, в 1888-м, всегда было темно — с наступлением сумерек тьму никому не удавалось разогнать до конца, нахохлившись, она сидела пауком по углам, пряталась под кроватью, ждала в коридоре, ломилась в окно.
— И как ты вообще по такой собачьей погоде домой дойдешь? — забеспокоилась о Врубеле Даша.
— А у меня нет сейчас дома, — безмятежно отмахнулся художник. — Прахов разрешил мне ночевать во Владимирском соборе.
