Дни незаметно пролетают, словно проглатываются. Дина и Марио по утрам на работу спешат, Костя отвозит на своей машине внука в школу и до обеда предоставлен сам себе. Гуляет, катается на велосипеде, читает газеты, смотрит телевизор, тягучая, нутряная боль начинает понемногу отпускать. И пустота уже не такая страшная. Он ничего не пишет, в голове, как на отдыхе, роятся разрозненные, расплывчатые, ленивые, не энергичные мысли. Бывают долгие часы, когда он не вспоминает Наташу, не видит ее, не разговаривает с ней. Неужто его лекарство и лечение именно здесь, в этом тихом благополучном городке?.. Может, продать к чертовой матери квартиру в Манхэттене и переехать в Эктон, поближе к семье? Вовсе не странное желание, если покумекать, так вполне разумное. Но что-то неосознанное, подспудное мешает принять и развить идею.
Изредка он ловит на себе испытующие взгляды дочери, будто та намеревается спросить важное и никак не решается. В один из поздних вечеров пьют чай вдвоем на кухне: Марио после одиннадцати уже спит – вставать ему и ехать на работу ни свет ни заря, а Глеб укладывается и того раньше. Костя не хочет чаю, просто испытывает потребность посидеть рядом с дочерью – такая возможность не часто выпадает. Дина в шортах и короткой маечке, как у девчонок, пупок торчит на всеобщее обозрение – дома может позволить себе вольность, красивая зрелая женщина крупной лепки, но не толстеющая, спокойная и уверенная в себе.
– Скажи, отец, как тебе живется? – спрашивает вдруг ни с того ни с сего и смотрит прямо, неотвязно, молча настаивая на откровенном, без увиливаний, ответе.
Костя ложечкой чай в стакане мешает, отводит глаза.
– В каком смысле?
– В том самом. Ты ведь не просто так приехал. Вид у тебя какой-то потерянный, хоть и хорохоришься. Что случилось?
– Да ничего. Ровным счетом ничего. Соскучился, вот и приехал.
– Не верю. Что соскучился – верю, но не в этом причина главная. Ты, часом, не болен? Сердечко как?
– Стучит. Все нормально, дочка, не волнуйся.
– Ладно… А скажу я тебе вот что. Нельзя жить в долг перед самим собой. А ты именно так живешь, мне кажется. И знаешь, почему? Потому что один. Привык к одиночеству, а на поверку жутко тоскливо, разве не так? Если бы жива была мама… Ты что заблагорассудится можешь делать, право имеешь, и возможностей куча: «по щучьему велению, по моему хотению…» Деньги у тебя есть, но покоя в душе нет, я же чувствую. И не могу помочь. И дело не в расстоянии, не так уж велико оно. Я думала иногда предложить тебе сюда переехать, в деревню нашу, дом купить. Потом поняла: не сможешь жить, как мы все, метаться начнешь, изъедать себя. Эктон не для тебя (угадала, умничка, его подспудное желание и тоже пришла к выводу – неосуществимо). Тебе везде будет плохо, пока не влюбишься. Да-да, не делай глаза удивленные. Это говорю тебе я – твоя дочь, взрослая женщина. Ты ведь у меня не старый еще, бабы на тебя смотрят, я замечала. Ты им нравишься. Отдай, наконец, долг самому себе и больше не занимай.
Костя слушает и диву дается: неужто это Дина подталкивает его к тому, чему прежде противилась всей душой? Она бы глаза выцарапала Маше или любой другой, посягнувшей на право претендовать на него. А когда джекпот выпал, так особенно забеспокоилась, как бы не объявилась претендентка на отцовский капитал. Неужто и впрямь выглядит он таким потерянным, неприкаянным, несчастным, что его собственная дочь жалеет? Может статься, впервые. Рассказать про Наташу? Нет, не станет открываться, даже дочери. Пусть останется с ним и в нем.
– Ницше, кажется, сказал: «Наш долг – это право, которые другие имеют на нас». Действительно, не хочу никому быть должным, и прежде всего самому себе. Все остальное, Диночка, в руках судьбы.
– Судьбу за хвост ловить надо. Ты богат. Я хочу видеть тебя еще и веселым, счастливым.
– Счастье, дорогая дочка, не реальное состояние, а игра воображения. Мы выдумываем счастье и только так достигаем. Кто на миг, кто подольше.
Долго они еще говорят в тот вечер. Так откровенно, как, пожалуй, никогда прежде. Совсем другой предстает перед Костей дочь, поражается он – как, плохо, оказывается, ее знает. Открывается не замечаемое им прежде, это-то и отрадно. А напоследок и вовсе изумление – сообщает Дина, что решила рожать. Марио настаивает, она не возражает. Так что станешь ты дважды дедом. Ты рад? Еще бы он не рад! – обнимает дочь, и такое тепло неизбывное приливает…
Через три дня Костя уезжает. Загостился, пора и честь знать. В Манхэттен, в Манхэттен! Гонит неотступное желание все резко изменить: не ведает, что изменить, как, в каком направлении, одно знает – когда. Сей час, сию минуту.
