И последующие ночи такие же неистовые, сумасшедшие. В одну из них Лиза увлекает его в воду, и они занимаются любовью на мелководье спящей лагуны, под неусыпным оком южных звезд.
Косте неведомо это чувство, испытывает его впервые – он входит в Лизу, испытывая нечто сродни ненависти: хочется беспрестанно мучить, причинять боль. И одновременно сам мучается, жжет, изъедает себя вопросом: ну, почему, почему так случилось? Утром, когда она одевается, и днем, на пляже, глядя на чуть тронутую загаром алебастровую кожу, он не воспринимает пичугу, как прежде, целокупно, одним единым обликом, а разлагает на составные – отдельно существуют казавшиеся боязненными, беззащитными, а на поверку беспредельно лживые глаза, отдельно льняные невьющиеся волосы, отдельно губы, грудь, живот, спина, аппетитная, круглая, будто по циркулю вычерченная, задница, ноги. Разглядывает ее, как девку, которая всецело в его власти, потому что он платит, и если прежде такое чувство коробило и даже унижало (всячески гнал от себя мысли о наличии такого рода зависимости, старался вообще не признавать), то сейчас рад всячески подчеркнуть эту зависимость. И чем чаще смотрит на пичугу именно так, тем сильнее желание.
В один из дней они совершают экскурсию на корабле через залив Кука: в заливе волн нет, но, едва выходят в открытый океан, начинает болтать, ибо минуют защитные коралловые рифы. Пичуге, Костя видит, не по себе, но держится стойко, не жалуется.
В другой раз на автобусе объезжают Муреа и движутся в горы. Попутно осматривают деревеньку, где все в угоду туристам и ради них устроено, вплоть до показа свадебного обряда на воде. Двое гребцов на каноэ ведут плот с ковром из листьев и цветов, по бокам две девушки в темных чашечкахбюстгальтерах, с шапками из желтых перьев и такими же перьями на красных юбках, молодожен в набедренной повязке, подруга его в белом платье и в полинезийских украшениях. Ну, и так далее. Лиза в восторге, ее от зрелища за уши не оттянешь, Костю же показуха такого рода только раздражает. Гораздо интереснее открытие, им для себя сделанное при виде плантации ананасов: оказывается, растут плоды не на пальмах, как думал раньше, а на маленьких кустиках.
Кончается свадьба понарошку, автобус выше и выше ползет. Вот и гора Монапута. Похожа на папаху, в середине верхней пологой части дыра огромная зияет, через которую океан виден. Шутка природы.
Вечерами скучно в бунгало сидеть, и отправляются Костя с Лизой шоу посмотреть с танцами огня и отужинать в местных ресторанах. Заказывают они местную пищу: молочного поросенка со сладким картофелем, плоды хлебного дерева с овощами таро, три часа в земляных печах томящиеся, «пуас-сон крю» – куски свежей желтой рыбы бонито, которую не жарят и не отваривают, а маринуют в лимонном соке и окунают в кокосовое молоко.
Возвращаются к ночи, плавают в лагуне, снова в бунгало, и начинается свой танец огня – сначала медленный, потом все убыстряющийся, с нечленораздельными выкриками, стонами и полным изнеможением. Проходит у Кости приступ ненависти (или как там это назвать), и, лежа рядом с тяжело дышащей, приходящей в себя пичугой, начинает Костя следующий сеанс: самоказни, самоунижения, самоизничтожения. Он спрашивает, пичуга, не уклоняясь, отвечает – так было во время их первой встречи в «Аквагриль» на Спринг-стрит в Сохо. А интересует его нынче, как обманывала его пичуга, – во всех подробностях, кроме, конечно, тех самых, за которые, если бы пичуга осмелилась о них хоть пикнуть, он бы придушил ее и рука не дрогнула бы. Лиза охотно участвует в «сеансе мазохизма», как называет его, и Костя диву дается, с какой легкостью и наглостью беззастенчивой повествует о том, что любая бы, даже в их теперешних обстоятельствах, постаралась бы скрыть, смягчить, наврать даже – пусть не так больно будет тому, кто рядом, а она не щадит, словно наслаждение получает от боли причиняемой. Ты хочешь правду? Получай. И все претензии к себе, я тебя не неволила, ты сам решил.
