– Значит, ты теперь комиссар Наркомбомжа? А? Стоило мне отвернуться, и тебя повысили до генерального секретаря попрошаек?
Молодой человек сделал шаг назад.
– Никто меня не назначал.
Эмиль ударил ложкой по столу так сильно, что чуть ее не сломал.
– Понятное дело, никто! Кто разрешил тебе впускать на кухню попрошаек?! Ты не понимаешь, что если сегодня ты дашь ему корку хлеба, то завтра здесь будет уже пять бомжей?! И пятьдесят еще через день?!
– Простите, но…
– Что «но»?
– Он не просил еды.
– А что ему нужно?
Илья показал пальцем на Ростова.
– Он спрашивал Александра Ильича.
Андрей и Эмиль с удивлением уставились на графа, который повернулся и внимательно посмотрел через окно на мужчину. Потом, не говоря ни слова, он встал и вышел на кухню, приблизился к человеку в зимнем пальто, которого не видел уже восемь лет, и крепко его обнял.
Несмотря на то, что Андрей и Эмиль никогда не видели этого человека, услышав его имя, они тут же поняли, что это тот самый друг графа, с которым они вместе снимали квартиру над мастерской сапожника. Тот самый, кто мог «намотать» по комнате размером десять квадратных метров двадцать тысяч верст, поклонник Маяковского и Мандельштама, которого, как и многих других, осудили по 58-й статье.
– Заходите и располагайтесь, – сказал Андрей, показывая графу на кабинет шеф-повара.
– Да, конечно, – подтвердил Эмиль.
Граф провел Мишку в кабинет шеф-повара и посадил на стул спиной к окну, выходившему на кухню. Эмиль поставил перед гостем хлеб и солонку, извечный русский жест гостеприимства. А через минуту принес с кухни тарелку жареной картошки и антрекот. После этого шеф-повар и метрдотель вышли из кабинета и закрыли за собой дверь, чтобы дать возможность графу и Михаилу спокойно поговорить.
Мишка посмотрел на стол.
– Хлебом-солью встречаешь, – сказал он и улыбнулся.
Ростов смотрел на Мишку. Он был очень рад увидеть друга юности. В то же время он понимал, почему Эмиль принял Мишку за бомжа – тот приволакивал ногу, был одет в потрепанное пальто и весил килограммов на двадцать меньше, чем восемь лет назад. Время не щадит никого. Граф знал, что Эмиль стал хуже слышать правым ухом, а руки Андрея начали дрожать. Ростов видел, что в волосах Эмиля появилась седина, а Андрей начал лысеть. Но по сравнению с ними Мишка изменился почти до неузнаваемости.
Графа поразило и то, что Мишкина улыбка стала совсем другой. В юности Михаил никогда не говорил с иронией, но сказанная им фраза «Хлебом-солью встречаешь» была наполнены едким сарказмом.
– Рад тебя видеть, Мишка, – произнес Ростов. – Наконец-то тебя выпустили. Ты когда вернулся в Москву?
– Меня еще не совсем выпустили, – ответил Мишка с улыбкой и объяснил, что после того, как он отмотал восемь лет, его отпустили, но запретили жить в крупнейших городах страны. Для того чтобы приехать в Москву, он одолжил паспорт у приятеля, который был очень на него похож.
– Послушай, а это ведь небезопасно? – спросил граф.
В ответ Мишка только пожал плечами.
– Я приехал сегодня утром на поезде из поселка Явас[82]. И сегодня вечером вернусь назад.
– Явас… это где?
– Это в местах между теми, где растет хлеб, и теми, где этот хлеб едят.
– Ты… преподаешь? – осторожно спросил граф.
– Нет, такой род деятельности не приветствуется, – покачал головой Мишка. – Занятие писательством тоже не приветствуется. Да и вообще питаться нам не рекомендуется.
Потом Мишка начал описывать свою жизнь в Явасе, используя при этом местоимение «мы». Сначала графу показалось, что тот имеет в виду конкретного друга, с которым его перевели в Явас из лагеря, но потом понял, что Мишка говорил «мы», имея в виду всех заключенных и ссыльных в целом. Он говорил от лица миллиона заключенных, работавших на строительстве Беломорканала в Севвостлаге, всех тех, кто был там в двадцатые, тридцатые и сороковые годы[83].
– Ночью там происходят очень странные вещи, – сказал потом Мишка. – После того как ты весь день провел с лопатой в руках, вернулся в барак и поел баланды, ты ложишься спать, но никак не можешь уснуть. Начинаешь вспоминать старую жизнь и не можешь остановиться. Много раз ночью я вспоминал того немца, с которым ты познакомился в баре и который говорил, что единственным достижением русских является изобретение водки. Ты тогда перечислил ему три великих достижения русских, помнишь?
– Я прекрасно помню эту историю. Тогда я заимствовал твою мысль о том, что творчество Чехова и Толстого представляет собой как бы начало и конец прозы как жанра. Потом напомнил ему про Чайковского и закончил все это икрой.
– Точно.
Мишка с улыбкой посмотрел на Ростова.
– Я в лагере понял пятое великое достижение русского народа.
– Какое?
– Пятое достижение – пожар в Москве.
– Ты имеешь в виду пожар в Москве тысяча восемьсот двенадцатого года? – удивился граф.
Мишка кивнул.
