Все знали, что Эмиль Жуковский начинал каждое утро в самом мрачном настроении. Проснувшись и еще лежа в кровати, он уже смотрел на мир без радостной улыбки, зная, что окружающая реальность глубоко враждебна и не прощает ошибок. Он просматривал свежую газету, новости в которой подтверждали его самые страшные опасения. В одиннадцать утра он стоял на остановке и ждал трамвая, идущего от отеля, недовольно бормоча про себя: «Ну и мирок!»
Однако с каждым часом, постепенно, Эмиль все больше приходил к мнению о том, что, возможно, еще не все потеряно. В первый раз за день эта мысль посещала его, когда он около полудня входил на кухню и видел до блеска надраенные со вчерашнего вечера медные кастрюли, которые висели на крючках и своим ярким блеском говорили о том, что шанс еще есть. Эмиль заходил в холодильную комнату, снимал с крюка баранью тушу, клал ее через плечо и затем кидал на разделочный стол. Туша с приятным влажным звуком шмякалась о дерево. После этого мировосприятие Эмиля становилось светлее на пару сотен люменов. Приблизительно к трем, когда он слышал, как рубят корнеплоды, чувствовал запах жареного чеснока, он был вынужден признать, что в жизни все же есть свои скрытые прелести. В половине шестого Эмиль мог даже себе позволить попробовать немного вина, которое использовал для приготовления блюд. Просто чтобы не выливать остатки, вы же понимаете: и хороший продукт не пропадал зря, и при этом он никому не был обязан. И когда в шесть двадцать пять на кухню поступал первый заказ, утреннее тяжелое настроение, с которым он просыпался, исчезало, и он становился жизнерадостным сангвиником.
Итак, что же граф увидел, когда заглянул через окошко на кухню в пять пятьдесят пять? Он увидел, что Эмиль опустил ложку в шоколадный мусс и дочиста ее облизал. Граф убедился в том, что все в порядке, повернулся в сторону Андрея и кивнул ему. Метрдотель открывал двери ресторана, а граф занял свое место между первым и вторым столиками.
В девять часов граф обошел ресторан и констатировал, что первая рассадка была проведена прекрасно. Все прошло без сучка без задоринки. Клиентам выдавали меню и принимали заказы. Все прошло по плану. За это время разлили пять бутылок «Latour», четыре раза предупредили гостей о том, что мясо будет с кровью, а не пережаренным, как им изначально хотелось. Двух членов Политбюро посадили как планировали и обслужили по первому разряду и совершенно одинаково по уровню сервиса. Но тут граф заметил выражение беспокойства на лице Андрея, который вел комиссара по вопросам транспорта к столику на другом конце зала, противоположном тому, где расположились американские журналисты.
Граф подошел к метрдотелю.
– Что случилось? – спросил он.
– Только что сообщили, что частный ужин в Желтом зале все-таки состоится.
– И сколько человек?
– Не сказали. Сказали только, что компания будет небольшой.
– Тогда я пошлю Васеньку. Сам обслужу пятый и шестой столики. Максим возьмет на себя седьмой и восьмой.
– Но дело в том, что Васеньку нельзя туда отправить.
– А почему?
– Потому, что попросили именно тебя.
Перед дверью Желтого зала стоял голиаф, размеры которого заставили бы призадуматься любого давида. Граф подошел к гиганту, который, казалось, не обратил на него никакого внимания, но потом отошел, даже ему не кивнув, и открыл дверь зала.
Графа совершенно не удивил мордоворот у двери зала, где проводился частный ужин. Его удивило то, как переставили мебель в комнате. Большую ее часть передвинули к стенам, а в центре зала, прямо под люстрой, был накрыт стол для двоих. За столом сидел мужчина средних лет в темно-сером костюме.
Несмотря на то что ростом он был гораздо ниже стоявшего у двери голиафа и гораздо лучше одет, граф понял, что и этому человеку не чуждо насилие и знает он о нем не понаслышке. У него были толстые, как у борца, запястья, коротко подстриженные волосы не скрывали шрам над левым ухом. Судя по шраму, его ударили, чтобы разбить череп, но оружие соскользнуло вдоль кости. Судя по его внешнему виду, человек никуда не торопился и поигрывал ложечкой.
– Добрый вечер, – сказал граф и поклонился.
– Добрый вечер, – ответил мужчина с улыбкой, перестал играть ложечкой и положил ее на стол.
– Принести вам что-нибудь выпить, пока вы ждете?
– Я никого не жду.
– Вот как, – заметил граф и начал убирать вторую тарелку и приборы.
– Можно оставить, – сказал мужчина.
– Простите, я думал, раз вы никого не ждете, это можно убрать.
– Я никого другого не жду. Я жду вас, Александр Ильич.
Они некоторое время смотрели друг на друга в полном молчании.
– Пожалуйста, – сказал мужчина, – присаживайтесь.
Граф колебался.
Можно было бы предположить, что Ростов колебался потому, что у него были подозрения или страх перед незнакомцем. На самом деле колебался он не по этой причине. Он колебался лишь потому, что некорректно садиться за стол с человеком, которого ты должен обслуживать как официант.
– Садитесь, садитесь, – дружелюбно сказал мужчина. – Вы же не откажете в компании человеку, который пришел поесть в одиночестве?
– Нет, не откажу, – ответил Ростов.
