— Как хочешь! Подумай. Принуждать не стану. Только с Москонцертом у меня договорённость на два года. На семьдесят девятый и восьмидесятый. Новый состав, если вы свалите, я наберу легко. Ты видишь. Даже если они на выучат партитуры, я запущу фонограмму и всё. У меня партии всех инструментов записаны. Я больше хочу помочь вам. Хочу, чтобы в Союзе появилась другая музыка. Пусть пока меня не выберут на песню года. Да и бог с ней. Пусть там поют Магомаев, Лещенко и Кобзон. Молодёжная музыка не там. Она другая. Хочешь покажу?
Виталий кивнул. Достав из железного ящика, закрытого на три замка, бобину я поставил её на магнитофон и включил сначала не громко, а потом, подумав: «Да, какого, собственно, хера?! Кого мне бояться?!», врубил погроме. Ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду, ту, ту-ду-ду…
Уже во время третьего куплета в студию заглянул Саша Барыкин.
— Чё это вы тут делаете? — спросил он, когда музыка стихла.
— Слушаем его песни, — сказал Виктор, почему-то нахмурившись.
— Какие, же это его? Это какого-то парня из Владивостока. Она уже года четыре, как гуляет по магнитофонам. Не дают её играть. Говорят, только на записях и играет.
— Потому и запретили играть публично, что это я наложил вето. Я дал этому парню исполнить её и ещё несколько песен, сразу обозначив своё авторство. У меня есть с ним соглашение. Знакомый попросил дать хорошему парню несколько песен. Как-то так…
— Точно твои? — изумился Барыкин. — Ты же по-русски не говоришь!
— Кто тебе сказал? — усмехнулся я. — Слушаем дальше?
— Давай, — сказал Виталий.
— Можно я с вискариком? — спросил Барыкин.
Я развёл руки.
— Нужно.
— Тогда и я сбегаю.
— Бутылку возьми, оливки и мне бокал, — попросил я.
— Нихрена, как ты ловко по-русски «шпрехаешь»! Где научился?
— В колледже.
— Шпион, что ли? — хохотнул Барыкин.
— Если бы был шпион, хрен бы вас сюда отпустили! — я посмеялся.
— Это точно! Клёво ты ругаешься! Всё в жилу так!
Пришёл барабанщик Виталик и Буйнов, закрыли дверь студии. Я включил магнитофон, взял у Виталика стакан с виски и сел в «своё» кресло.
Проиграли «Кукушку», «Когда твоя девушка больна».
— Ну да! Это они! — сказал Барыкин. — Я во Владивостоке был, искал того парня. Сказали, уехал. А что ещё есть из такого же?
— Есть кое что…
Сняв эту бобину, те песни «Цоя», которые шли дальше, «светить» пока не хотелось, поставил другую. Она начиналась с «Поворота».
— Е*ануться! — сказал Буйнов. — Это бомба!
— Согласен! — покивал головой Барыкин. — Ядерная сто пудовая!
— Включай ещё! — попросил Виталик и смачно хлебнул из стакана.
Послушали «Напои меня водой», «Дыхание», «Позови меня тихо по имени», «Город золотой», «Что такое осень?»[30].
— Хватит, наверное, на сегодня? — спросил я притихших музыкантов.
— А что, ещё есть? — встрепенулся Буйнов.
— Есть, немного, — ответил я.
— Да-а-а… Есть, но не про нашу честь, — грустно сказал Барыкин.
— Почему не про вашу? — хмыкнул я. — Играйте со мной, будут и ваши тоже. Ещё и вместе сочиним.
Ребята удивлённо посмотрели на меня.
— Он группу набирает. На постоянку. Для работы в Союзе с русскими песнями.
— Всех берёшь? — спросил Буйнов.
— Пока вам предлагаю, — неопределённо ответил я. — Мне нужен минимум квартет. Остальное, даже трубы или скрипки, выжмем из инструментов. Если нужно будет. Но это вряд ли. Не люблю духовые.
— А кто их любит? — хохотнул Барыкин.
Неделя прошла быстро первые два дня музыканты разбирали партитуры и слушали мои записи. Кроме тех-четырёх песен, что мы с группой Джонни Холлидей записали на синглах, было ещё десять композиций, в основном про Россию, Москву: Iron Maiden — «Mother Russia», Matt Monro — «From Russia with Love», Boney M. — «Rasputin», The Vibrators — «Disco in Moscow», Sting — «Russians», Robbie Williams— «Party Like A Russian», Chris DeBourgh — «Monnlight and vodka», Pet Shop Boys «Go west», The Beatles — «Back in the USSR», Майкл Джексон — «Stranger in Moscow», Dark Lunacy — «Heart Of Leningrad»[31].
Я решил, что наши люди, имеются ввиду «хомо советикус», английских слов всё равно не разбирают и тексты их, как информационная составляющая песни, не интересуют. А значит, песни народом должны будут приняться за внешнюю составляющую, то есть — за звук.
Как и ожидалось, на рабочем собрании седьмого дня Слободкин сообщил, что им не песни понравились и они уезжают.
— Кто уезжает? — спросил я, немного напрягшись. — Поднимите руки.
С ребятами уже было оговорено, кто остаётся, но всё же. Кто уезжает, те подняли.
— Э! Э! Вы чего? — выпучил глаза Павел Слободкин, глядя на пятёрку отважных. — А ну ка, подняли руки! Или вас потом в Союзе нигде не примут. На свадьбах играть будете!
— Паш, ты не злись и не обижайся. Нам музыка Пьера понравилась. Зачем ты говоришь сразу за всех. Ты моё мнение спрашивал? Зачем ты так? — спросил Саша Барыкин.
— А ты зачем говоришь за всех? — осклабился Слободкин.
