«Культурная ситуация сегодня свидетельствует о том, что „нация“ и „национальная культура“ не являются высшей ценностью именно для тех деятелей культуры, которые определяли развитие главных эстетических направлений и формировали главные концепты современности. Мы можем назвать такие из них, как геокультура, метакультура, глобальная культура, а с 90-х годов навязчиво присутствовала концепция „постколониального типа культуры“, характерная для современной культуры после „перестройки“.
Собственно, Дж. Сорос и создавал те многочисленные институции, которые и реально повлияли на экономику и культуру „новой России“. Он не скрывал своих целей и задач: характеристика советского общества как „закрытого общества“ (тоталитарного типа) была тем ключом, который взламывал советскую идеологию. Вместо „закрытого“ было предложено „открытое“, что само по себе привлекательно для большинства граждан. Но последствия „открытости“ никем не были изучены, и никто из политических и культурных деятелей России не в состоянии был что-либо противопоставить антагонистической паре „закрытое — открытое“ (об особом характере открытости русской культуры и философии как альтернативе соросовскому „открытому обществу“, к сожалению, никто и не вспомнил)»[34].
Я проснулся в холодном поту. Перед глазами продолжали прыгать буквы, слоэженные в слова, прочитанные мной где-то в году двадцатом третьего тысячелетия. Эти слова поразили меня. Они демонстрировали глубину падения нашего общества. Закрыв глаза, я «дочитал».
«Национальными ценностями не был озабочен никто, кто решал, определял и направлял реформирование (перестройку) страны. Горбачев говорил как о ценности об „общем европейском доме“, не уточняя, где начинаются и где заканчиваются его смысловые границы. Политики-реформаторы не имели ни малейшей самоидентификации с Россией, — мало того, в условиях России чуть ли не всякое политическое мышление превращалось в инструмент аннигиляции национального сознания»[35].
Меня пробил озноб. Я понял, что «костьми лягу», но Сороса, в Союз не допущу. Правда он приедет в СССР только в восемьдесят седьмом году. Но до этого времени мне «кровь из носу» надо поднять национальный вопрос русскости и доказать, что советское общество не является закрытым. Миру доказать.
Почему-то вспомнилась фраза из «Бриллиантовой руки»: «У тебя на закрытый, а открытый перелом». Вспомнив, я улыбнулся.
— Хрен им, а не СССР, — подумал я.
Я позавтракал в университетской столовой и отправился в театр.
— Позвоните Марине Петровне, — сказал довольно молодая вахтёрша, всего лет тридцати девушка, загорелая и с веснушками, вероятно оставшимися, как память, от лета.
— Хорошо, — сказал я и протянул руку к ключам, на которых висели алюминиевые бирки, на одной из которых я увидел слова «гримёрная», на другой — «худрук», на третьей — «директор». Всего ключей, сцепленных верёвочкой, было штук десять.
— Нет-нет, позвоните прямо сейчас. Марина сказала, что сама вас проводит.
— Да что там провожать? — отмахнулся я. — Сам разбирусь.
— Не-е-е… Так нельзя. Там же имущество. Акт приёма-передачи на ответственное хранение, то, сё…
Я улыбнулся.
— Ах… Да-да! Забыл. «Опись, протокол, сдал-принял, отпечатки пальцев», — процитировал я ту же «Бриллиантовую руку». Это же классика у русских!
— А вы, правда, француз? Из Парижа приехали?
