- Ты хочешь… жениться на мне? - Джульетта не была уверена, что правильно поняла возлюбленного. Он не спрашивал ее, а говорил как о решенном деле. Сиенская манера, не иначе.
- А что мне остается? - простонал он. - Я должен обладать тобой полностью, есть с тобой и спать с тобой, иначе я иссохну, как изголодавшийся узник. Ну, вот я и сделал тебе предложение. Прости за недостаток романтики.
По другую сторону решетки настала тишина. Ромео уже начал волноваться, что оскорбил девушку. Он уже проклинал свою бесшабашную откровенность, когда Джульетта, наконец, нарушила молчание, сразу спугнув все мелкие страхи запахом крупного зверя.
- Если я жена, которую ты ищешь, тебе придется добиться расположения Толомеи.
- Как бы сильно я ни уважал твоего дядю, - не удержался Ромео, - в мою спальню я надеюсь ввести тебя, а не его.
Джульетта, наконец, рассмеялась, но радость Ромео долго не продлилась.
- Он человек огромного честолюбия. Пусть твой отец прихватит длинную родословную, когда придет в палаццо Толомеи.
Ромео задохнулся от оскорбления.
- Мужчины моей семьи носили шлемы с плюмажами и служили кесарям, когда твой дядя Толомеи в медвежьей шкуре кормил свиней ячменной мешанкой! - Спохватившись, что ведет себя по-детски, Ромео продолжал уже более спокойно: - Толомеи не откажет моему отцу. Между нашими семействами исстари был мир.
- Тогда это лишь ровное течение неволнуемой крови, - вздохнула Джульетта. - Ты все еще не понимаешь? Если наши дома не враждуют, что можно выиграть этим браком?
Ромео не хотелось признавать ее правоту.
- Все отцы желают своим детям добра!
- И поэтому дают горькое лекарство, невзирая на слезы.
- Мне восемнадцать. Отец обращается со мной как с равным.
- А, значит, ты старик? Отчего же еще не женат? Неужели схоронил невесту, сговоренную за тебя с колыбели?
- Мой отец не верит в молодых мамаш, которым самим еще впору грудь сосать.
Ее скромная улыбка, едва различимая сквозь густую вязь решетки, была отрадой после всех мучений.
- Ему больше нравятся старые девы?
- Да тебе шестнадцати нет!
- Ровно шестнадцать. Но кто считает лепестки увядшей розы?
- Когда мы поженимся, - прошептал Ромео, торопясь перецеловать кончики ее пальцев, - я полью тебя, положу на мою постель и пересчитаю их все.
Джульетта попыталась нахмуриться:
- А как насчет шипов? Вдруг я тебя уколю и испорчу все блаженство?
- Доверься мне, и удовольствие намного превзойдет боль.
Так они беседовали, волнуясь и поддразнивая друг друга, пока кто-то нетерпеливый не постучал по стенке исповедальни.
- Джульетта! - прошипела монна Антония, отчего ее племянница подскочила от испуга. - Ты уже все свои грехи перечислила. Поторопись, мы уходим!
Прощание получилось кратким и романтичным. Ромео повторил, что хочет жениться на ней, но Джульетта не осмеливалась верить. Когда Джианноцца выходила за человека, которому впору было гроб покупать, а не с молодой супругой тешиться, Джульетта очень хорошо усвоила, что брак - это не то, что влюбленные планируют самостоятельно, а в первую очередь вопрос политики и наследства, не имеющий ничего общего с желаниями жениха и невесты. Любовь, как писала Джианноцца, чьи первые письма вызывали у Джульетты слезы, приходит много позже и с кем-нибудь другим.
Команданте Марескотти редко бывал доволен своим первенцем. Ему часто приходилось напоминать себе - юность и лихорадка со временем проходят. Либо пациент помрет, либо болезнь, в конце концов, отступит; мудрый должен запастись терпением. Увы, как раз этой монетой команданте Марескотти не был богат, и мало-помалу его отцовское сердце превратилось в многоголовое чудовище, охраняющее огромную пещеру с яростью и страхом, бдительное, но невезучее.
Сегодняшнее утро не стало исключением.
- Ромео! - сказал команданте, опуская арбалет после осатанелой стрельбы по мишеням. - Я не желаю больше слушать. Я Марескотти. Много лет Сиеной управляли представители этого самого дома. Войны задумывались в этом самом дворе. Победа при Монтеаперти была объявлена вот с этой вот башни! Эти стены - сами по себе история!
Команданте Марескотти гордо стоял посреди двора, как полководец перед армией, не сводя глаз с новой фрески и увлеченного работой, что-то мурлыкавшего себе под нос маэстро Амброджио, неспособный оценить ни гений произведения, ни гений художника. Красочная батальная сцена, безусловно, оживляла монастырски суровый атриум, все Марескотти были запечатлены в красивых позах и выглядели правдоподобно доблестно, но отчего эта мазня занимает такую чертову прорву времени?
- Но, отец!…
- Хватит! - На этот раз команданте Марескотти повысил голос. - Я не породнюсь с этими людьми! Неужели ты не в состоянии по достоинству оценить того, что мы столько лет живем со всеми в мире, тогда как всякий пришлый алчный сброд, все эти Толомеи, Салимбени, Малавольти, убивают друг друга прямо на улицах? Это с ними ты хочешь смешать нашу кровь? Чтобы твоих младших братьев и юных кузенов тоже убивали в постелях?
