Двинулась прочь с пляжа. Сполоснула ноги от песка под аккуратненьким душиком (Садовникова последовала ее примеру). Уверенно провела Таню через узкую полоску парка. Остановилась у нескольких велосипедов, прикованных к специальной подставке. Просветила:
– Сто ваших рублей в день. Тотальная халява.
– Ой, – вспомнила Татьяна, – я же с собой кошелек не взяла.
– Тогда буду тебя угощать, – с удовольствием сообщила Марьяна.
Вытащила из кармана джинсов две родимые российские купюры. Всунула в автомат. Отцепила велосипеды. Просветила Татьяну:
– Приковать надо завтра до этого же времени. В любом месте, где прокат увидишь.
– Здорово тут у вас!
– Да ладно. На них никто не ездит, – отмахнулась Марьяна. – Не круто.
– А на чем ездят?
– Мотобайки. Квадрики. Папаша мой, – нахмурилась, – на машине гонял.
– Где тут гонять-то?
Таня огляделась. Улочка совсем крошечная, даже более узкая, чем в Индии. Только гораздо чище.
– Ну, батя умудрялся, – личико сразу грустное.
Закинула сумку в корзину перед рулем, вскочила в седло, весело выкрикнула:
– Погнали!
И резко повернула прочь от моря.
Снова коттеджики, потом вдруг длинное, на целый квартал, двухэтажное здание. Окна или скрыты жалюзи, или тонированы.
– Это что? – заинтересовалась Татьяна.
– Тут наш крэйзи профессор опыты ставит! – просветила Марьяна.
– На ком?!
– На чилийцах. Да шучу я, ты че? Просто химичит, эликсир молодости, типа, создает.
Прибавила скорость, пояснила:
– Езжай быстрей, тут испарения. Говорят, очень вредные. Соседи с профессора давно хотят денег стребовать. За риск для здоровья.
– А есть риск?
– Папа говорит, нету. Но мне здесь все равно как-то не по себе становится.
Марьяна миновала «опасное место» на максимальной скорости. Сообщила:
– А сейчас поедем через трущобы. Ну, тут всякие продавцы, уборщики живут.
И Таня наконец увидела хотя бы намек на страну третьего мира. Переполненные мусорные баки, грязные витрины, тетушки в бигуди, тощие собаки, сушится белье, темнокожие люди сидят на корточках.
– У нас вообще-то не грабят, но ко мне однажды два кекса-китаезы подкатили. Лет по семнадцать, прыщавые. Дай, говорят, на мороженое. Ну, типа, кадрились, – весело сообщила Марьяна. – А я им нашу «штуку» зеленую даю. Они в ауте: «Сто такое? Сто зя деньги?» Не взяли. И даже клеиться больше не стали.
«Вот оторва!»
В Тане – когда общалась с новой знакомой – прямо какой-то материнский инстинкт пробуждался. Хотела бы она такую дочку. Спортивную, смелую, бесшабашную.
Но вот трущобы остались позади, и мир снова сказочно изменился. Идеально чистая улица, свежая штукатурка домов, до блеска отмытые окна. И вывески, родные, русские вывески: «Аптека», «Парикмахерская», «Пекарня».
– А вот и кафешник. – Марьяна лихо притормозила у домика в стиле средиземноморского шале. – Держат китайцы. Но кухня всякая. Пицца, суп луковый. Даже борщи варят – их, правда, никто не ест, кроме мэра нашего чиканутого.
Девушки вошли внутрь.
Полумрак, прохлада. Но народу немало. Пары, дамские компании. Старички с шахматами. Мужики с пивом. От каждого столика Марьяне улыбаются, машут. Показывают на свободные стулья.
Но юная спортсменка решительно произнесла:
– Сядем сами, а то смотрят на тебя, как на слона. Свежачок приехал! Сейчас начнут выспрашивать, поесть не дадут.
Марьяна уверенно продвигалась к свободному столику у окна. Таня послушно следовала за своей провожатой. И вдруг отчетливо услышала в спину:
– Гадина!
Вздрогнула, обернулась. Столик. За ним угасает потрепанная дама – очень похоже, будто картина «Любительница абсента» ожила.
Встретилась с Таней взглядом, губы в нитку, глаза плещут гневом:
– Тварь!
– Это вы мне? – растерялась Садовникова.
Марьяна обернулась, поморщилась, схватила ее за руку:
– Пошли отсюда быстрее.
Протащила Таню в другой конец кафе, усадила, сказала:
– Вот меню. Выбирай.
Но Садовникова отодвинула кожаную папочку:
– Кто эта женщина?
– Ой… ну, это Митькина мама.
– А что я ей сделала?
– Ты – ничего. Это она меня убить хочет. Как всегда.
– Убить тебя? За что? – опешила Таня.
Девочка поморщилась:
– Мой батя ее сына на машине сбил. Насмерть. С тех пор она рехнулась, – тяжело вздохнула. Добавила: – И батя мой тоже. Оба вообще не просыхают. Но ты не бойся. Главное – не смотри на нее. Она сама никогда не подойдет и ничего не сделает. Только шипит, когда мимо проходишь.
– Ох, Марьяна, – покачала головой Садовникова. – Сроду я ни над кем крыльями не хлопала. Но мне за тебя почему-то страшно.
В шесть вечера Таня вышла на террасу.
Солнце залихватски тонуло в океане, ее первый день на острове Матуа уходил в небытие. Странные он оставил впечатления!
Самым сильным оказалось разочарование.
Садовникова (когда изредка размышляла об идеальной жизни) представляла себе именно такой остров. Уединенный, богатый, где все равны – по статусу и образованию. Не надо гнаться за хлебом насущным, нет смысла сплетничать, нет поводов ссориться.
