— Он всякий раз начинает меня подкалывать за освобождение от военной службы. Повторяет «везет же инвалидам» и твердит, что я мог бы пойти на передовую, будь у меня правильный настрой. Сам работает в минимире и, видишь ли, всегда был связан с армией. Так что он не по злобе.
— А вдруг по злобе?
— Может, и так. Но я тоже, бывает, поневоле злобствую.
— Кое-кто этим, вероятно, грешит, дорогой, — сказала Джулия. — Но ты — никогда.
— А тебе известно, что инвалидом был, например, Александр Поуп? Страдал костным туберкулезом.
Джулия не знала, кто такой Александр Поуп, но содрогнулась и выговорила:
— Надо же, как несправедливо.
— И тоже, кстати, жил в Лондоне. Возможно, сиживал на этом самом месте и смотрел на другой берег. Многие из них здесь жили. Шекспир! — Амплфорт мечтательно улыбнулся. — Знаешь, я часто представляю себя… не Шекспиром, конечно, а другом Шекспира. Воображаю, как он беседует со мной о поэзии, хотя толком не понимаю, чем он хочет со мной поделиться. На самом деле это единственная реальная тема — поэзия. Такое чувство, будто с нею этот мир посетило нечто из другого мира.
Теперь Джулия могла бы в чем-то и согласиться. С недавнего времени она нетерпеливо ждала визитов Амплфорта; причиной тому служили не только его неизменно доброжелательные манеры, но еще и поэтические строки. Ей стал другом Кубла-Хан, построивший для себя «дворец любви и наслажденья», и, оставаясь в комнате одна, Джулия порой зачитывалась выдержками из тетради Амплфорта. Особенно полюбилось ей одно стихотворение — о солдате, который сражается в Евразии:
Вначале Джулии представлялось нервически старомысленным то, что Взлетная полоса I здесь именуется «Англией», но когда она к этому привыкла, ей открылось, что слово это звучит великолепно, словно звон цимбал. Разглядывая свои руки, она про себя повторяла: «А был он Англией взлелеян…»
Но сейчас, когда эти строки мелькнули у нее в памяти, они лишь напомнили, что вскоре Амплфорт обратится в прах.
С глубоким вздохом она выговорила:
— Поэзия. Да.
— Им ее не истребить, верно? По крайней мере, целиком. Без нее мир, считай, прекратится. Станет таким, как миллиарды лет назад, когда здесь еще никто не жил, когда здесь не было никого, кто способен видеть. Повсюду ползали безмозглые гигантские ящеры.
— Новая партийная платформа не признает ящеров. Их теперь относят к буржуазной биологии.
— Ну и ну. Как-то я это пропустил. Значит, теперь без ящеров. Совсем сиротливо. — Тут он настороженно покосился на нее. — Знаешь, мне в последнее время не дает покоя странное ощущение — я не говорил? Такое чувство, будто окружающие меня чураются. Особенно в миниправе, но теперь и в общежитии тоже. Я иду — а вокруг тишина. Как по-твоему, может, это из-за Сайма? О нашей с ним дружбе знали многие. А я вдобавок допустил глупейшую оплошность. В одном стихотворении сохранил слово «молитва». Оно рифмовалось с «битвой», и я, хоть убей, подходящей замены подобрать не сумел. Но такие ошибки порой случаются и остаются без последствий. Как ты думаешь, я зря паникую? — Он выжидательно смотрел на нее.
Джулия хотела было сказать, что опасаться ему нечего. Она только не могла решить, как облечь это в слова, и не сводила хмурого взгляда с речных вод. С такого расстояния они казались иссиня-черными. Водная поверхность, исчерченная тонкими морщинками, напоминала грубую кожу полицейской формы.
В конце концов Амплфорт отвел глаза:
— Наверное, тебе не положено…
— А ты действительно хочешь, чтобы я ответила… ну, если бы знала ответ? Скажи честно: хочешь?
Теперь Амплфорт, судя по всему, струхнул всерьез. Он впился в нее взглядом, как будто надеясь разглядеть сквозь ее лицо какую-то жуткую тайну.
Джулия заговорила мягче:
— Просто у меня бывают похожие ощущения. Мне становится страшно. И я всякий раз думаю, что не хочу знать причину.
— А я хочу. Определенно хочу знать.
— Но зачем? Если от тебя так и так ничего не зависит?
Он огляделся, словно высматривая лазутчиков, а потом склонился к ней и сказал:
