Пока она одевалась, характерное серое марево за окном сообщило о наступлении утра. Джулия с подозрением покосилась на часы. Возможно ли, что сейчас вовсе не 20:30, а уже 8:30 — утро следующего дня? Ее как ударило: стоит ли удивляться, что весь керосин выгорел? Уинстон тоже стал одеваться; он застегнул комбинезон и, подойдя к окну, тоже как будто усомнился насчет этого сероватого марева. Джулия встала рядом, и он по-дружески обнял ее за талию, пристально глядя во двор.
— Она красивая, — вырвалось у него.
Джулия не сразу поняла, что речь идет о прачке, которая, стоя к ним спиной, развешивала на веревке и закрепляла прищепками мужские сорочки, а сама при этом напевала какой-то чувственный мотив. К Джулии вернулась прежняя досада. Естественно, он не считал прачку красавицей; в противном случае рядом с ним в этой комнате сейчас находилась бы женщина-бочка с красной, испитой физиономией. Вероятно, в нем заговорила былая сентиментальность в отношении благородства пролов.
— У нее бедра два метра в обхвате, — сказала Джулия.
— Да, это красота в другом роде, — улыбнулся Уинстон. — Ты помнишь, как в первый день на прогалине нам пел дрозд?
— Он не нам пел. Он пел для собственного удовольствия. И даже не для этого. Просто пел.
— Птицы поют, пролы поют, а партийцы не поют. Ты об этом не задумывалась?
Джулия хотела возразить, что партийцы изо дня в день голосят патриотические песни, — но тут прачка обернулась и уставилась прямо на нее, не умолкая и встряхивая влажную белую сорочку. При этом свете женщина переменилась. Лицо ее уже не казалось помятым и красным, а фигура обрела природную грацию. Действительно, была в ней своего рода красота. Более того, в карих глазах поблескивал озорной ум. Чем-то они напоминали глаза Уикса. Джулию обдало ледяным предчувствием. Женщина вновь отвернулась и запела своим богатым, выразительным контральто, в котором Джулии чудилась умелая пародия на проловский голос.
Уинстон в продолжение своей мысли сказал:
— Мы — покойники.
— Мы — покойники, — бездумным эхом повторила Джулия.
— Вы покойники, — раздался железный голос у них за спиной.
Они отпрянули друг от друга. Джулия почувствовала, как у нее от лица отхлынула кровь. Уинстон сделался затравленным и слабым, почти как киношная девчушка-подросток, дрожащая перед насильником-остазийце. Но у девушки вырвался бы крик. А Уинстон сжался и молчал.
— Вы покойники, — повторил железный голос.
— Это за картинкой, — прошептала Джулия.
Ее замешательство было искренним. Только после того, как она заговорила, до нее дошло: Уиксу именно это и требовалось. Ее удивляли. Она должна удивляться и дальше.
Механический голос произнес:
— Это за картинкой. Оставаться на своих местах. Двигаться только по приказу.
Тут послышался щелчок, и гравюра упала на пол. Под ней открылся обыкновенный телекран, тускло светящийся, будто в перерыве между программами. Ощущение неприкрытости поражало. Джулия давным-давно знала, что камеры есть повсюду, и тем не менее сморозила глупость:
— Теперь они нас видят.
— Теперь мы вас видим, — подхватил тот же голос. — Встаньте в центре комнаты. Стоять спиной к спине. Руки за голову. Не прикасаться друг к другу.
Джулия выполнила все распоряжения и поразилась, когда почувствовала, что ее сцепленные на затылке руки холодны как лед. Ей было страшно. Но с какой стати? Арест ждал не ее, а Уинстона Смита; она лишь играла свою роль, да так реалистично, что не подкопаешься. Джулия пробовала себя убедить, что боится за Уинстона, но это была ложь. Для него не оставалось места в глубинах ее страха. Она дрожала всем телом. Ну почему, почему ей стало так страшно?
Песня прачки во дворе оборвалась. Раздался какой-то шум: нечто звякало и скреблось, затем поднялся мужской галдеж, закончившийся криком боли. В доме и снаружи одновременно затопали тяжелые сапоги. В сознании Джулии это уподобилось нашествию саранчи.
— Дом окружен, — сказал Уинстон.
— Дом окружен, — сказал голос.
На Джулию налетел новый вихрь ужаса, а с ним — и отчаянная мысль, что надо уходить, бежать.
— Кажется, мы можем попрощаться, — с трудом выговорила она.
К ее облегчению, голос подтвердил:
— Можете попрощаться.
Но его тут же перебило тонкое, вкрадчивое дребезжанье Уикса:
— И раз уж мы коснулись этой темы: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь, вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч!»
Тут оконное стекло разбила вдребезги верхушка неведомо откуда взявшейся лестницы. Скудный солнечный свет, проникавший в каморку, заслонила дюжая фигура в черном. Шаги уже громыхали по ступеням. В один миг комнату заполонили крепкие мужчины в черной форме, в сапогах с железными подковками и с дубинками наготове.
