И опять ее вели темными коридорами и вверх-вниз по лестницам. Гомон общих камер мало-помалу сменился единичными стонами и воплями, которые разносились эхом среди железобетонных конструкций. В очередном коридоре распахнулась неприметная дверь, и Джулию втолкнули в тесную, полутемную камеру. Там находилась только одна заключенная, политическая, в залитом кровью комбинезоне и с безжалостно разбитым носом. Отпрянув от Джулии, она скривилась, будто решила, что та станет навязываться ей в подруги.
В этой незнакомой камере воняло хлоркой; отхожего места здесь не было, но в полу зияло сливное отверстие в окантовке вроде бы запекшейся крови. На этой бурой коросте проедался нескончаемый выводок мелких тараканов. Телекран, беспрестанно мигающий, висел только на одной стене. Если Джулия смеживала веки, это мигание проникало даже сквозь них. Она попыталась было прикрыть глаза ладонью, но телекран тут же заорал:
— Шестьдесят — восемьдесят Уортинг! Не загораживать лицо в камере!
Тут единственная сокамерница Джулии пробормотала:
— Черт тебя дери! Все из-за таких, как ты! Неужели трудно соблюдать простейшие правила!
Вскоре дверь отворилась вновь: тюремщики пропустили вперед одетую в черный комбинезон прямую седовласую женщину, которую Джулия в первый миг приняла за дознавательницу и машинально отпрянула. К этой женщине конвойные проявляли подчеркнутое уважение, граничившее чуть ли не со страхом, а сама она держалась высокомерно и хмуро. Только после того, как ее подтолкнули в спину и с лязгом задвинули снаружи щеколду, Джулия обратила внимание на желтушный, неопрятный вид незнакомки и лиловый кровоподтек у нее на виске. Это поражало: внутрипартийная узница! С момента ее появления телекран пугающе молчал. Она, в свою очередь, ругала телекран, а затем стала поносить неопытных тюремщиков и высмеивать их подобострастие к ее персоне.
— В прежние годы они бы сейчас меня с пола соскребали. Проку от них — ноль!
Она перечислила те промахи, которые отметила во время своего ареста, назвала сотрудников безответственными и по памяти отбарабанила все нарушенные ими установления. А потом со смехом добавила:
— Не забудьте им доложить, что эти сведения узнали от меня лично! А если думаете, что слушать Диану нынче не обязательно, то знайте: кое-кто не раз ставил на мне крест. И где они сейчас, наши провидцы? — Она указала пальцем на дырку в полу. — Это мы их соскребали со здешних полов и спускали ошметки в канализацию.
На протяжении этой тирады женщина со сломанным носом сидела съежившись, а под конец заткнула уши большими пальцами и зажмурилась с такой силой, что лицо ее исказилось до неузнаваемости.
Ни с того ни с сего внутрипартийка по имени Диана, развернувшись к Джулии, рявкнула:
— Какого лешего зенки вытаращила? Сама-то довольна небось. Да уж, вижу: рада-радешенька, что здесь меня узрела.
— Я? — вздрогнула Джулия. — Чему я должна радоваться?
— А то она не знает! Тебя за что взяли? За тупость?
Неотрывно глядя на эту женщину, Джулия не находила слов.
— Ха! Ни сном ни духом не ведает, за что ее взяли! — Диана повернулась к телекрану. — Вот остолопы! Всех подряд нынче гребете, что ли? Жалкое зрелище! — Она вновь перевела взгляд на Джулию и сказала: — Учись. А сама-то не хочешь разузнать, за что сидишь?
— Как вам сказать… — замялась Джулия. — Пожалуй, не…
— Не смеши. Вижу, что тебе не все равно. Расскажи-ка о себе, и я точно определю, в чем причина. Тут свихнешься, если мозгами не шевелить.
Джулия с опаской покосилась на телекран, но Диана только хохотнула:
— Если ты их боишься — соври что-нибудь. Мне позабавиться охота, вот и все. А позабавлюсь-то я по-любому.
После некоторых колебаний Джулия завела ту же историю, которую совсем недавно рассказывала в общей камере: про «этих сволочей». Но Диана все время перебивала и поправляла. Сперва:
— Ты же родом из ПАЗ, а умолчала. Не спорь: тебя говорок твой с головой выдает. ПАЗ-пять? Это не город, а деревня. А чтобы в Лондон попасть, у тебя единственный путь был: заложить одного из родителей. Мамашу? Вот, да, мамашу. Ну продолжай, продолжай… я мешать не стану.
И далее продолжалось в том же духе. Джулия упомянула свою работу в отделе литературы — и Диана тут же перебила, чтобы уточнить: причина — не литература, а злосекс, на который Джулия подсела, как видно, еще девчонкой.
— Судя по всему, был у тебя партиец, в годах. Поскольку случилось это в ПАЗ, был он небось изобильщик. Будь здесь при мне мой архив, я б тебе живо его фамилию нашла.
В отчаянии Джулия назвала фамилию Гербера и даже признала, что он застрелился. Но Диана пошла дальше и спросила, не было ли, часом, у Джулии связи с мужичком из отдела документации. Не дав ей и рта раскрыть, Диана ответила сама:
— Ничего не говори, и так вижу. Завербовали тебя спецы из минилюба, направили в отдел документации и велели перетрахать там всех парней, одного за другим. Ты же насквозь подходцами нашими пропахла. Как же я сразу не определила? Теряю нюх, теряю. И кто из наших тебя заарканил?
