Мысли у нее заметались. Ответить получилось не сразу. Потом она сузила для себя этот вопрос и сумела выговорить без фальши:
— Нет, я поступила бы точно так же. Ничего другого я сделать не могла.
— Правильно, — кивнул он. — Ты поступила бы точно так же. А почему мы придаем такое огромное значение этому решению?
— По причине лояльности, — чопорно сказала она. — Такой выбор доказывает преданность делу партии.
— Ничего подобного.
Она удивленно подняла на него взгляд:
— Тогда почему?..
— Ну, по какой еще причине мы просим совершить нечто столь чудовищное?
Нахмурившись, она покачала головой:
— Ума не приложу.
— Если мы требуем таких поступков от детей, то не потому, что сомневаемся в их лояльности. Мы отличаем лояльность от измены так же легко, как день от ночи. И для разоблачения преступников такая подмога нам тоже не нужна. В каждом отдельно взятом случае мы усматриваем в родителе преступника задолго до получения сигнала от ребенка. Но тем не менее мы ждем этого сигнала, даже если все это долгое время преступник разгуливает на свободе… А ради чего мы так действуем? Да ради того, чтобы ты стала такой, как сейчас. Ты ничем не отличалась от окружающих, была пустышкой, которая почитает свою слабость добродетелью. Но сделанный выбор тебя преобразил. В течение последующих лет, тех лет, когда ты скрывала то, что твои дружки назвали бы преступлением, а ты сама четко осознавала как подвиг, происходила твоя трансформация. Так превращается в алмаз кусок угля — под давлением, которое его деформирует и сокрушает. Без этого насилия алмазы не создаются. Такова уж сущность алмаза… Ты не знаешь, в чем твоя сила, — пока еще не знаешь. Но ты уже нечто большее, чем женщина, и даже нечто большее, чем мужчина. Ты — хомо океаникус, представитель расы будущего. Люди нашей профессии, все до единого, сделали такой выбор. И этот выбор мы называем Любовью.
Когда он высказался, Джулия подумала, что в этом есть доля здравого смысла. Она ведь и впрямь сильнее других. В конце-то концов, она сумела унести ноги из ПАЗ, а больше никому такое не удавалось. Она вступила в партию, хотя родители ее были преступниками. Устроилась на работу в одно из четырех ведущих министерств. А теперь, сидя перед О’Брайеном, сотрудником минилюба, даже не думала плакать или молить о пощаде, не проронила ни одного неосторожного слова. Чем она не алмаз? Она выстоит.
— Тебе известна пятая добростория «Мыслей Старшего Брата»? — спросил О’Брайен.
— Естественно, — сказала она. — В школе мы декламировали добростории каждое утро.
— А сейчас можешь продекламировать, чтобы я послушал?
Вначале Джулия испугалась, что ее похвальба окажется пустым звуком. Но потом в памяти всплыл школьный коридор — угроза порки, холод, вонь уборных, отчаянные старания не перепутать ни единого словечка, — и она затараторила:
— «Это пятая добростория из „Мыслей Старшего Брата“. Здесь начинается наше ученье, здесь кончается наше противление. Некий прол был арестован за организацию бунта в своем районе. Профсоюзные лидеры доставили его к председателю районного отделения партии. Председатель спросил: „В чем обвиняется этот человек?“ И профсоюзные лидеры ответили так: „Не будь он преступником, мы бы его сюда не привели“. — „Тогда, — сказал председатель, — забирайте его с собой и судите по своим правилам“.
Профсоюзные лидеры заспорили: „Но ведь он заслуживает казни, а у нас нет права казнить“.
Тогда председатель отправился в Народный дворец, приказав, чтобы следом доставили туда же прола. И спросил: „Не ты ли царь пролов?“ — „Ты сам так решил, — удивился прол, — или это наговор?“ — „Разве я прол? — ответствовал председатель. — Тебя передали мне с рук на руки твои же люди. Что ты натворил?“
И прол сказал: „Ты назвал меня царем. И впрямь: я рожден и пришел в этот мир, дабы стоять за правду. Всякий слушает меня, кто по эту сторону правды“. И председатель спросил: „А что есть правда?“»
Тут О’Брайен, который до сих пор напряженно слушал, подался вперед и поторопил:
— А прол что на это?
— Ответа у него не было, — сказала Джулия. — По крайней мере, история ответа не дает.
— И председатель его пощадил? Коль скоро прол не желал грешить против правды?
— Нет, прола отдали палачам. После истязания кнутом ему надели на голову терновый венец и пригвоздили к укосине, на которой он и умер. А председатель умыл руки и все забыл.
— За что же председатель так сурово его наказал?
— За зломыслие и распространение зломыслия. За прилюдное речепреступление.
— Так-то оно так, но разве зломыслие заслуживает столь жестокой кары? Отвечай по своему разумению, Джулия. Почему мы караем за эти преступления такой смертью?
— Ну, этого я сказать не могу. У меня мозгов не хватает.
От этих слов рассмеялись оба: и О’Брайен, и Мартин. Содрогнувшись, Джулия ответила:
— В самом деле, это чистая правда! Я даже не задумывалась!
— Как это — не задумывалась? — возмутился О’Брайен. — Вот только что задумалась. И надумала, что убивать того мужчину было совсем не обязательно.
