Целую неделю сельчане общими усилиями делали ремонт в одиозной гостиной. Пришлось даже перестилать полы и заново штукатурить стены. После этого Гербер поставил новые задачи, направленные на перевоспитание миссис Марси и ей подобных. Привычный ход вещей оживился, всюду царила праздничная атмосфера. Способность Гербера доставать такой дефицит, как пиломатериалы и шпаклевку, подняла его авторитет среди рабочих, хотя его полное невежество в вопросах сельского хозяйства вскоре стало очевидным для всех и некоторые приказы попросту игнорировались — их выполнение повлекло бы за собой падеж ни в чем не повинной скотины. Даже тут все обошлось: Гербер ничего не заметил. Только миссис Марси и Клара ходили как в воду опущенные, и коровы, всегда чувствительные к огорчениям и переменам, снизили удойность.
Гербер вселился в спальню миссис Марси, а преобразившуюся после ремонта гостиную занял под свой офис. Вся лучшая мебель переехала в эти две комнаты, а Кларе с Джулией было поручено шитье занавесок. Миссис Марси теперь спала на чердаке, среди авиаторов (Джулия предложила взять на себя это бремя, но ее не услышали). Сезонные рабочие устраивались на ночлег где придется: во дворе, в сарае, под обеденным столом. За ужином авиаторы больше не сыпали шуточками и скабрезными анекдотами; вначале пытались продолжать, но Гербер всех перебивал и указывал на ошибочные суждения. Теперь за столом все слушали его одного и просвещались в вопросах социалистического хозяйствования. Джулию это раздражало, но не слишком сильно, поскольку он приправлял свои беседы описаниями лондонских небоскребов и комиссаров, а отдельные комментарии адресовал непосредственно ей. Ко всему прочему, ее завораживал этот незнакомый говорок. Во время самого первого застолья Герберт пояснил, что он ливерпулец, а потом, недвусмысленно подмигнув Джулии, добавил, что ему тем не менее можно доверять.
Но самый большой интерес к личности Гербера вызывали диковинные вещицы, хранившиеся у него в комнатах. Там были глянцевые журналы с картинками, атласные портьерные подхваты, к которым Джулии дозволялось прижиматься щекой, шахматная доска с фигурами, вырезанными из настоящей слоновой кости. Была вставленная в рамку фотография Гербера с министром изобилия и еще одна, на которой он был запечатлен в пестрой компании франтоватых чиновников из минизо на фоне Хрустального дворца. Когда в поселок пришел голод, у Гербера всегда находились мясные консервы и печенье с настоящим сахаром, которое он изящно подавал ей на принадлежащем миссис Марси фарфоре с синим китайским узором. А лучше всего были ярко-алые жестянки с фруктовыми кексами, которые присылала ему сестра. Холодными ночами у него всегда горел камин, отчего создавалось впечатление, будто Гербер вообще не ложится спать, а круглыми сутками работает за своей удивительной пишущей машинкой, которая стала первым устройством, отремонтированным руками Джулии. У нее вошло в привычку наведываться к Герберу в несусветную рань, перед началом утренней дойки; он рассказывал о Лондоне, и в этих рассказах ей грезилось обещание увезти ее туда. Он показывал ей фотографии огороженной территории вокруг Вестминстера и заводил сказки про оригинальное мышление и доброту высокопоставленных лиц. Когда он щупал ее под одеждой, она закрывала глаза и рисовала себе авиаторов. В такие минуты он повторял: «Ну-ка, посмотрим, что у нас тут… Ну-ка, посмотрим…» А после не забывал ее накормить и со временем устроил на пост секретаря местного отделения Союза юных, гарантировавший усиленный паек. Любые надежды, любые мысли о комфорте связывались у нее с Гербером. Открытием стало и сексуальное наслаждение; он будто научил ее летать. Да, она закрывала глаза и воображала на его месте авиатора — ну и что? Да, порой ее трясло, когда он ее лапал, — ну и что? Это всего лишь психология, объяснял ей Гербер: для девушки такое ощущение естественно, но его необходимо сдерживать. С годами у нее выветрилось из памяти, как Гербер лишил ее невинности; вспоминалось только, как потом она побежала в коровник, провела между ног ладонью и была разочарована, не увидев крови. После она за дойкой коров излагала Старшему Брату придуманную версию, в которой расписывала жуткое кровотечение.
Временами от одного вида Гербера на нее накатывало отвращение, смешанное с нервозностью. Все, что с ней происходило, казалось дурным сном: как она разглядывала голого мужчину, как разрешала ему запускать руку ей в трусы. Это происходило в какой-то другой жизни. Но раз за разом Джулия почему-то просыпалась в радостном волнении задолго до рассвета и на цыпочках кралась к нему под дверь. Скреблась ногтями. Он подзывал ее к себе, а она уже была готова, и это отражалось у нее на лице, да так, что он порой не мог удержаться от смеха. «Что мне с тобой делать? — сокрушался он, а дальше: — Ну-ка, посмотрим, что у нас тут… Ну-ка, посмотрим…»
