Вместе со всеми Джулия лихорадочно готовилась к Неделе ненависти. Отдел литературы прервал издание романов и круглыми сутками трудился над брошюрами о евразийских зверствах. После работы начинались заседания бесконечных комиссий: требовалось подготовить необходимые марши, военные парады, митинги, лекции, кукольные представления, выставки восковых фигур и даже потешные морские сражения на Темзе. Как механик, Джулия была очень востребована при сборке заводных фигур евразийских солдат, способных нацеливать свои автоматы в разные стороны с высоты фестивальной платформы на колесах. В этот же год лито получил право изготовить чучело Голдстейна для Праздника ненависти, организуемого миниправом; чтобы обеспечить сходство чучела с оригиналом, требовались бесконечные согласования.
Перед 21-м общежитием стояла задача посложнее: для районного Праздника ненависти девушки должны были изготовить приемлемого вида манекен ренегата Эттли[9]. Хотя Эттли неизменно фигурировал в списках предателей, его муляж показывали только на Неделе ненависти — и тут же сжигали. Воспоминания девушек о предыдущих версиях Эттли изрядно разнились — была у него борода или нет, плотный он или худощавый. Препирательства длились за полночь, участницы ложились спать поздно и в дурном настроении; споры разрешились лишь в тот день, когда в общежитие с радостным воплем примчалась Эди, размахивая свежим номером «Мейл», которая на первой полосе опубликовала параметры всех традиционных муляжей для Недели ненависти.
Вплоть до праздничной недели улицы погружались в хаос, который в этом году наступил даже раньше обычного. Недели за три каждый второй фасад размалевали лозунгами с пожеланиями смерти разным деятелям, от Голдстейна до «лжеботаников». На каждом шагу висел новый плакат года с изображением грозного евразийского солдата — и, как водится, подвергался вандализму со стороны лояльно настроенных граждан: солдату отрывали голову, добавляли фингалы, заштриховывали углем зубы или пририсовывали пузырь со словами «Я подлый трус». В проловских районах у каждого такого плаката появлялась дыра в паху: вначале подростки изображали там крошечный пенис, а потом более зрелые граждане вырывали из плаката треугольные лоскуты.
Неделю ненависти обычно приурочивали к традиционному летнему блицу, который в этом году тоже начался на несколько недель раньше. Бомбежки участились, число погибших росло, новости показывали главным образом трупы и разрушения. В Степни ракета попала в кинотеатр во время вечернего сеанса, и сотни людей сгорели заживо. Массовая похоронная процессия затем переросла в марш протеста. Джулия въехала в толпу на велосипеде, и когда мальчишки-пролы из хвоста марша стали забрасывать ее комьями грязи, сочла за лучшее унести ноги. Следующим утром ракета упала на пустырь, служивший детской площадкой, и разорвала в клочья с полсотни ребятишек. В тот день до верхних этажей миниправа доносились голоса протеста — потусторонние вопли, напоминающие дикий вой, какой обычно летит с открытой спортивной арены. В те же дни за чертой города прогремели сильнейшие взрывы, — и не смолкали дольше обычного. Первый случился рано утром, после чего весь город затянуло дымкой, сквозь которую мрачно багровел рассвет. Поговаривали, что вернулась эпоха атомных бомб, но телекраны об этом умалчивали.
Днем и ночью по главным улицам проходили как спонтанные, так и запланированные марши. По пути из одной точки города в другую Джулия присоединялась к протестам против — вообще-то, она не всегда утруждала себя выяснением, против чего именно, — на которых с вожделением выкрикивала лозунги и махала любым знаменем, какое совали ей в руку. Когда демонстранты собирались громить указанный стражами порядка магазин, она с радостью швыряла кирпичи в витрину. А если ей вручали книгу — книга тут же летела в услужливо разожженный костер. Кому не нравится сладкозвучно-истеричный звон бьющегося стекла? Кому не нравится стойкий запах бензина и ослепительный блеск пламени? Где бы ни оказалась Джулия, кто-нибудь непременно совал ей бутылку джина: норму отпуска временно увеличили втрое, поэтому она, как и все, с утра до вечера ходила навеселе, а то и откровенно пьяная. Вместе со всеми она распевала на улицах новую Песню ненависти. Это была упрощенная версия песни прошлых лет, не обремененная ни мелодией, ни текстом. Звучала она так:
