Его привели к бессемеровским конверторам, в огромное здание с куполом. Оно было величиною с большой театр. Тут делались стальные болванки. Юргис стоял в том месте, где в театре находился бы балкон, а внизу, там, где была бы сцена, высились три гигантских котла. Они были так огромны, что все дьяволы ада могли бы варить в них свое варево, и в каждом что-то белое и ослепительное пузырилось, разбрасывало брызги и клокотало, как вулкан во время извержения. Здесь приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Жидкий огонь вырывался из этих котлов и, как бомба, взрывался на полу. А люди работали с таким беззаботным видом, что Юргису страшно было на них смотреть. Раздавался свисток. На авансцену выезжал небольшой локомотив с вагонетками, которые высыпали свой груз в один из котлов. Затем раздавался новый свисток в глубине сцены, и, пятясь, появлялся другой поезд. И вдруг, без малейшего предупреждения, один из гигантских котлов начинал наклоняться и перевертывался, извергая шипящую и ревущую огненную струю. Это зрелище заставило Юргиса побледнеть и отшатнуться — он подумал, что произошел несчастный случай. Он увидел, как рухнул столб белого пламени, ослепительного, как солнце, и гудящего, как огромное падающее дерево. Снопы искр рассыпались по всему зданию, заполняя его и скрывая из виду все предметы. Закрыв глаза рукой, Юргис увидел сквозь пальцы, что из котла полился каскад живого, пляшущего огня, ослепительно, небывало белого и обжигающего глаза. Над струей сияла раскаленная радуга, плясали синие, красные и золотые огни, но сама струя была невыразимо бела. Она текла из страны чудес, волшебная река, река жизни. При взгляде на нее душа дрожала, быстро и безудержно уносилась по ней куда-то вдаль, в таинственные страны прошлого, где обитали ужас и красота… Потом огромный котел поднялся снова, уже пустой. Юргис, к своему облегчению, увидел, что никто не пострадал, и вышел вслед за своим спутником на солнечный свет.
Они проходили мимо пудлинговых печей и через прокатные цехи, где стальные слитки швырялись с места на место и перерезывались одним взмахом, словно куски сыра. Со всех сторон мелькали гигантские рычаги машин, вращались гигантские колеса, грохотали гигантские молоты. Мостовые краны скрипели и стонали над головой, опуская вниз железные руки и хватая железную добычу. Казалось, что человек стоит в центре земли, где вращается машина времени.
Наконец, они пришли в цех, где изготовлялись рельсы. Юргис услышал за собой гудок и отскочил. Мимо него пронеслась вагонетка с раскаленной добела болванкой, величиною с человека. Раздался внезапный треск, вагонетка остановилась, и болванка соскользнула с нее на подвижную платформу; там стальные пальцы, повернув, направили ее под тяжелые вальцы. Потом она показалась с противоположной стороны, снова послышался лязг и треск, болванка перевернулась, словно оладья на сковороде, и опять машина схватила ее и погнала сквозь другую пару вальцов. Так среди оглушительного грохота она металась взад и вперед, становясь все тоньше, уже и длиннее. Болванка казалась живым существом; ей не нравилась эта безумная скачка, но она была в руках судьбы и неслась вперед, протестующе визжа, звеня и вздрагивая. Мало-помалу она превратилась в длинную, тонкую, красную змею, словно выползшую из преисподней. Но ее путь сквозь вальцы еще не кончился. Можно было поклясться, что она живая, видя, как она корчится и извивается, проползая сквозь тесные вальцы. Ей не давали покоя, пока она не сделалась холодной и черной, и тогда оставалось лишь разрезать и выпрямить ее, прежде чем отправить на железную дорогу. Там, где болванка заканчивала свое странствие, и нашлась работа для Юргиса. Готовые рельсы передвигали вооруженные ломами люди, и мастеру как раз не хватало одного рабочего. Юргис сбросил пиджак и тут же приступил к делу.
Юргис затрачивал ежедневно два часа, чтобы попасть на завод, а дорога стоила доллар двадцать центов в неделю. Такой расход был ему совершенно не под силу. Связав в узел свою постель, он взял ее с собой, и один из товарищей устроил его в дешевую польскую ночлежку, где за десять центов он получал право выспаться на полу. Он столовался в закусочных, а в субботу вечером возвращался домой, каждый раз таща с собой постель, и большую часть заработка отдавал семье. Эльжбете все это не нравилось; она боялась, что Юргис отобьется от дому. Он сам скучал без ребенка, которого видел только раз в неделю, но иначе устроиться было нельзя. Женщин на сталелитейные заводы не принимали, а между тем Мария снова могла уже работать и со дня на день надеялась поступить на бойни.
