Его приговорили заранее. Хотят, чтобы он был далеко от Италии, даже от Европы. Итак, он уезжает в Танжер, проводит полгода у консула Сардинии, дружески настроенного, все понимающего. Один из друзей, Франческо Кампането, предлагает помочь ему купить корабль — Гарибальди станет его капитаном и владельцем. Снова искушение, раз политическая деятельность невозможна, «обрести независимое существование».
В июне 1850 года Гарибальди отправляется на корабле в Гибралтар, оттуда в Ливерпуль, затем из Ливерпуля в Нью-Йорк.
Снова изгнание. Снова море.
Ему сорок три года.
«Однако нужно было ехать, даже если ради этого мне пришлось бы броситься в море». Это признание Гарибальди в его «Мемуарах» говорит о душевном состоянии в 1850 году.
Человек, плывущий через Атлантику на борту «Ватерлоо» в Нью-Йорк, уже не тот полный энтузиазма двадцативосьмилетний моряк-заговорщик. У него в душе — груз потерь и разочарований. Он плывет к тому континенту, от которого оторвал женщину, умершую в Италии, стране, обрекшей его на изгнание. Его самые близкие и самые смелые друзья расстреляны или погибли при защите Рима.
Эти долгие недели путешествия (около двух месяцев) полны горечи воспоминаний о пережитом, где было столько славы и героизма — и все закончилось новым отъездом, новым изгнанием.
Он оставил в Ницце детей и мать, не зная даже, удастся ли увидеться с ними вновь. А мать сказала: «У меня его отнимают, и я так и умру, не увидев его больше, мне восемьдесят лет». Как ему не плакать, он так привязан к матери. И возраст здесь не имеет значения, может быть, даже наоборот: теперь эту душераздирающую разлуку с матерью перенести еще труднее.
Конечно, он постарался защитить своих близких: отказался от ежемесячной пенсии в триста франков, которую Турин по настоянию Массимо д’Азелио ему все-таки назначил, но ее должны выплачивать его матери — она вместе с несколькими друзьями воспитывала его детей. И он распорядился, чтобы продали золотую саблю, некогда поднесенную ему итальянскими патриотами в честь его сражений в Монтевидео.
Жест символический: он может вызвать только горечь, впечатление, что поворот в его судьбе закончился провалом, что пятнадцать лет борьбы, надежд и любви привели к полному одиночеству. Впереди — ничего. А для человека, все отдавшего борьбе, потеря иллюзий должна быть особенно мучительной.
Он подавлен — и стал добычей болезни. Паралич. Атака артрита, острый ревматизм? Этот классический диагноз не может скрыть того, что у Гарибальди «паралич» Истории и его собственной жизни совпадает с этим физическим параличом. «На меня напал ревматизм, мучивший меня большую часть пути. В конце концов, я был выгружен, как чемодан, так как совершенно не мог двигаться, в Стейтон-Ай лен де, Нью-Йоркском порту».
Его приезд не прошел незамеченным. «Нью-Йорк Таймс» от 36 июля 1850 года сообщает, что «в этот день прибыл следующий из Ливерпуля «Ватерлоо» с Гарибальди на борту, человеком, пользующимся мировой известностью, героем Монтевидео и защитником Рима. Все, кому известен его рыцарский характер и его служение делу свободы, окажут ему достойный прием».
В самом деле, в большой итальянской колонии Нью-Йорка было много политических эмигрантов, например, генерал Авеццана, военный министр Римской республики, или Феличе Форести, бывший карбонарий, приговоренный к смерти австрийцами в 1818 году, затем помилованный, но содержащийся в крепости Шпилберг до 1836 года. Они занимают видное место среди итальянцев Нью-Йорка. Феличе Форести преподает итальянскую литературу в Колумбийском университете, многие стали крупными негоциантами. Вес они хотят устроить в честь Гарибальди демонстрацию или банкет.
Демонстрация была запрещена властями, обеспокоенными тем, что вокруг Гарибальди могла объединиться вся эмиграция (французы, немцы, итальянцы). Что касается банкета — больной Гарибальди не смог на нем присутствовать.
Однако, несмотря на солидарность и доброе внимание, которым его окружили, когда стали собирать деньги, чтобы купить корабль и подарить его капитану Гарибальди, набралось всего тридцать тысяч лир — слишком маленькая сумма…
Во время своего пребывания в Танжере Гарибальди начал писать «Мемуары», которыми сразу же заинтересовался американский писатель Теодор Дуайт. Он предложил купить их, отредактировать и быстро издать. На самом деле, Гарибальди уже доверил хранение рукописи своему другу Карпането и одному из кузенов. Но, главное, он не хотел обнародовать так рано свои претензии к тем или иным деятелем Рисорджименто, например к Мадзини. Таким образом, от долларов, предложенных Дуайтом, пришлось отказаться.
