«Народом издержано с начала одна тысяча восемьсот второго года более чем на восемьдесят миллионов против одна тысяча восемьсот первого года. В Тамбовской губернии, сравнительно с прошлым годом, выпито водки на двести пятнадцать процентов более; в Пензенской на двести восемьдесят один, в Пермской на сто семьдесят один, Саратовской — сто восемь, Иркутской — сто пятьдесят один, Орловской — сто пятьдесят, Якутской — сто пятьдесят один, Ярославской — сто пятьдесят, Воронежской — сто двадцать семь, Рязанской и Тобольской на сто девятнадцать, Казанской — сто пятнадцать, Московской и Вятской — сто одиннадцать, Симбирской — сто пять, Архангельской — девяносто, Нижегородской — девяносто восемь, Петербургской — девяносто три процента.
В пяти губерниях на семьдесят два-семьдесят девять процентов, в четырех на шестьдесят один-семьдесят два, в Новгородской на пятьдесят пять, Псковской на сорок девять, Олонецкой на пятнадцать и Таврической на пять процентов. В губерниях великороссийских в одна тысяча восемьсот первом году выпито 7 218 191 ведро безводного алкоголя (или 19 154 450 вёдер полугара), а с начала одна тысяча восемьсот второго года 14 681 714 вёдер алкоголя (или 39 636 089 вёдер полугара), то есть на сто один процент более.
Число умерших от употребления вина и опившихся до смерти составляет по разным оценкам от семи тысяч трехсот до двенадцати тысяч ежегодно — получение данных слишком затруднено по множеству причин. Но по некоторым городам и губерниям существуют точные цифры. Так, например, в Костроме — сто семьдесят человек, в Самаре — сто девяносто два человека, в Тверской губернии опившихся и захлебнувшихся вином — двести четыре, в Рязанской губернии — сто семнадцать, в Вятке — двести шесть, из них двадцать четыре женщины». [3]
Бенкендорф замолчал. Не проронил и слова задумавшийся о чём-то Кутузов.
— Ну что, Михаил Илларионович, устраивают объяснения?
Тот всё так же безмолвно встал, взял со стола хрустальный графин с коньяком (маленькая императорская слабость), и с размаху шарахнул его в стену:
— Чуть не дивизию в год теряем? Собственными руками передушу…
— Не люблю змей, — Иван Лопухин достал из стоявшей перед ним расписной деревянной плошки спелую вишню, забросил в рот, а потом выплюнул косточку, стараясь попасть в переплывающего Волгу ужа.
— Чем же они тебе не угодили, Ваня? — Фёдор Толстой пробовал поймать что-нибудь на блесну прямо с борта неторопливо идущей вниз по течению баржи, и головы не поворачивал. — Это новая фобия?
— Да так, — следующая косточка полетела товарищу в спину. — Ядовитые они и страшные… на тёщу похожи.
— Ты же не женатый ещё!
— Когда-нибудь придётся, — вздохнул Лопухин, приходящийся Фёдору шурином. — Но ежели про свою тёщу плохо скажешь — дам в морду. Кстати, а что такое фобия?
— Боязнь.
— А-а-а… я-то думал, опять латинскими словами лаешься. Нет, змей не боюсь, но всё равно неприятно.
— С ними что, целоваться?
— С тёщами?
— Со змеями, дурень.
— Совсем ты меня запутал, друг Теодор, — Лопухин оставил попытки помешать другу и блаженно растянулся во весь рост, откинувшись на свернутый в бухту толстый канат. — И скучно что-то нынче. Как думаешь, если министра Белякова у разбойников отобьём, нам ордена пожалуют?
— А с чего взял, что он в плену?
— Ну так где же ему быть-то?
