Да, вроде бы шевелятся. Вот один чуть приподнял голову, что-то процедил разбитым ртом, и вновь упал вниз лицом, получив прикладом по затылку.
— Сурово, — заметил механик.
— Служба такая, — пожал плечами лейтенант, и сделал приглашающий жест. — Пройдёмте внутрь?
В кабаке чадно и сумрачно. Единственным светлым пятном выделяется белое как мел лицо кабатчика, распростёртого на полу и удерживаемого приставленным к груди штыком.
— Поднимите.
Бедолагу взяли под руки и бросили на грязную лавку, но он тут же сделал попытку сползти с неё и встать на колени:
— Не погуби, ваше благородие!
— Я похож на губителя? — лейтенант скривил губы. — Не заговаривайтесь, любезный!
— Заблудшая овца! — вмешался неизвестно откуда появившийся худощавый полностью седой священник. — Он думает, господин лейтенант, что дело погубления его души находится в чужих руках, забывая, что Господь дал нам свободу воли и поступков.
— Отче?
— Называйте меня отцом Серафимом, — батюшка щёлкнул каблуками невидимых под рясой сапог. — Чрезвычайная комиссия при Священном Синоде. Приступим к допросу, господа?
— Пожалуй, — согласился Зубрилин, обрадовавшийся столь солидному подкреплению. — Но сначала бы хотелось провести кое-какие следственные действия.
— Хорошее дело, — кивнул святой отец и поставил на стол небольшой кожаный сундучок. — Сержант… да, ты… соблаговоли подать водки.
— Нашли время, — возмутился не одобряющий пьянство Кулибин.
— Мы разве для внутреннего потребления? — усмехнулся батюшка, разглядывая на свет принесённый полуштоф. — Господин лейтенант, вы будете записывать?
— Непременно.
— Тогда пишите… Внешний осмотр показал мутную жидкость с осадком неизвестного происхождения, с характерным запахом сивухи, крепостью… — извлечённая из сундучка стеклянная трубочка, по виду похожая на поплавок для рыбной ловли, упала в бутылку. — Крепостью недостающей до требуемой на треть. Чем разбавлял, сука?
Пафнутий побледнел ещё больше, хотя это казалось невозможным, и захныкал:
— Не погуби…
— Отвечать прямо и точно!
— Я не знаю…
— Сержант? — приклад винтовки прилетел кабатчику в живот, а батюшка поморщился. — Да не это имелось ввиду. Ну уж ладно, что теперь… повтори и продолжим.
Кулибин с беспокойством наблюдал за допросом. Умом-то он понимал, что виновные в гибели Товия Егоровича должны быть наказаны, но не одобрял методов. Ну расстреляйте вы человека, если дело того требует, а мучить зачем?
Отец Серафим почувствовал недовольство Ивана Петровича и покачал головой:
— Да, ваше сиятельство, наша задача не токмо ампутировать поражённую ядом конечность, но и отыскать змею, её уязвившую. Вы же видите — подозреваемый скрывает сообщников. А вот из каких побуждений, хотел бы я знать!
Лейтенант Зубрилин позволил себе усмехнуться:
— Что-то мне не верится в стойкость духа сего субъекта.
— Правильно, — кивнул батюшка. — Низменная натура, к коим порода торговцев вином принадлежит по умолчанию, не способна на сильные чувства. Значит, честь и заботу о сохранении жизни товарищей во внимание не принимаем. Что остаётся?
— Жадность?
— Нет, господин лейтенант, о ней и речи не ведём. Да, порой и жадность играет кое-какую роль, но не в данном случае. Согласитесь, говорить о ней перед обязательной конфискацией имущества как-то… хм… Из сильных чувств остаётся только страх. Ведь правда, любезный господин Кучерявый?
— Меня убьют, — еле слышно прошептал кабатчик.
— Ага, заговорил! Ну-с, продолжайте, мы внимательно слушаем.
— И записываем, — дополнил Зубрилин.
Пафнутий долго собирался с мыслями, бросая опасливые взгляды на приклад сержантской винтовки, и, наконец, заговорил. И по его словам выходило, что он вообще ни в чём не виноват, и водку вовсе не разбавлял, а даже наоборот, старался придать ей соответствующую крепость настаиванием на табаке и курином помёте. А что оставалось делать, если с винокуренного завода поставлялась такая, на которую и не взглянешь без слёз? Одни названия, данные народом сему продукту, говорят сами за себя: сильвупле, французская четырнадцатого класса, подвздошная, крякун, чем я тебя огорчила, говнище, чистоты не спрашивай, сиволдай… Но хуже всех — полугар, поставляемый с примесями мыла и медной окиси.
— Слёзы, говоришь? — с угрозой в голосе переспросил отец Серафим, постукивая по столешнице кончиками пальцев. — А полторы тыщи ежедневного обороту им в утешение?
— Так это… — растерялся кабатчик. — Откупщики по пяти рублей за ведро отпускают, да полицмейстеру надобно дать, градоначальник свою долю требует, в Петербург малую толику отослать…
Батюшка не ответил. Вместо того он многозначительно глянул на лейтенанта:
— Насколько я знаю, объявление синей тревоги предоставляет Министерству Государственной Безопасности широчайшие полномочия.
Зубрилин отложил перо и поднялся на ноги:
— Вы правы, отец Серафим. И самое время ими воспользоваться. Так я пошёл?
— Благослови тебя Господь, сын мой! — священник перекрестил лейтенанта и недобро прищурился. — Самая пора собирать разбросанные камни.
