Фельдмаршал Голенищев-Кутузов прятался в доме генерал-губернатора от многочисленных забот по подготовке визита двух императоров. У всякого человека такое бывает, когда хочется бросить всё к чертям собачьим, и побыть в тишине. Недолго, час-полтора, а потом вновь окунуться в кипящую гущу нерешаемых в принципе вопросов. Но если улучил момент отдохнуть, то почему бы не сделать это с удобствами? Бокал с любимым цимлянским в руке, глубокое удобное кресло, под вытянутыми к камину ногами — скамеечка с вышитой шелками подушкой.
— Так дайте зачинщику червонец в зубы, а князя, как сторону потерпевшую, попросту отпустите.
— Нельзя, — Христофор Иванович простучал пальцами по оконному стеклу один из маршей императорского сочинения. — Если бы Трубецкой был не нужен, тогда можно и отпустить. Но ведь слухи в обществе нехорошие пойдут, нам это ни к чему. Представьте ситуацию, когда вас вызвали на дуэль, а вы, пользуясь положением, закатываете противника в тюрьму. Пусть не в тюрьму, пусть в строительный отряд, но велика ли разница?
— Тогда отпустите обоих.
— Но как же быть с равенством всех сословий перед законом?
— Духовенство под церковным судом ходит.
— С нынешним обер-прокурором Священного Синода это мало их успокаивает.
Фельдмаршал сделал пару глотков и поставил бокал на низенький столик рядом с креслом. Откинулся, сложив руки на животе:
— Отдайте их Тучкову.
— Вы так думаете?
— Современная армия прекрасно выбивает из головы любую дурь.
— Так они оба отставные генералы.
Кутузов скривился:
— Христофор Иванович, я вас умоляю… Как раз во времена нашей молодости армия всецело способствовала появлению той дури.
— Ну не скажите…
— Почему не сказать? Скажу, очень даже скажу. Вам напомнить некий эпизод с полковником, выгнавшим своих солдат под дождь лишь для того, чтобы разместить в том доме пленного турецкого пашу?
— Дела прошедшие.
— Согласен, за старые грехи нынче не винят. Но сегодня тот полковник был бы разжалован в рядовые с лишением дворянства. Именно за дурость.
Бенкендорф-старший поспешил сменить тему разговора. Точнее, вернуться к старой:
— В батальоне у Тучкова они от дряхлости развалятся в первый же день.
— Да и чёрт бы с ними.
— Трубецкой нужен живым.
— Зачем? — Кутузов потянулся к бокалу. — Уж простите за прямоту, но носитесь вы с этим князюшкой, будто дурак с писаной торбой. Да в Москве таких князей как собак нерезаных. Хм… в том смысле, что очень много. Хотите к делу пристроить? Так дайте ему пистолет и пинком к барьеру, пусть себя покажет.
— Дуэли запрещены, Михаил Илларионович.
— Не будьте занудой, Христофор Иванович, и не держитесь закона, аки слепой стенки. Назовите судебным поединком и умойте руки — при всеобщем увлечении старинными обычаями выглядит очень даже достойно.
— Но государь…
— Государя я беру на себя.
— Что же, — вздохнул генерал-губернатор. — Быть по сему! Дежурный, введите арестованных!
— Сходитесь!
Команда Кутузова, хоть и была давно ожидаема, но больно хлестнула по нервам и прозвучала для князя Трубецкого громом небесным. Он поднял пистолет и сделал первое движение к барьеру, обозначенному воткнутыми в снег саблями. Публика, собравшаяся вопреки всем обычаям, одобрительно зашумела, выражая поддержку смелости Сергея Николаевича. Ждут кровавой потехи, уроды?
И вообще, нынешняя дуэль проходила против всяких правил — отсутствовали секунданты, официальный вызов заменён приговором суда, попытки примирения исключались содержанием участников поединка под стражей, а единственным документом, обговаривающим условия, была выписка из приговора, объявляющая проигравшего самоубийцей. Князь пытался протестовать против явного пренебрежения неписанным кодексом, но получил в ответ суровую отповедь фельдмаршала.
— Может быть, вам ещё что-нибудь вареньем намазать? — Михаил Илларионович во вчерашнем разговоре грохнул кулаком по столу. — Распустились тут без государева пригляда! К чёрту ваши реверансы с картелями! [7]Отныне я буду определять степень нанесённой обиды и выставлять условия!
Подобное вмешательство привело к тому, что суд постановил:
