Не могу не вспомнить ассистента оператора Валерия Струкова. Мы впоследствии много с ним проработали. Когда-то он трудился на «Мульттелефильме». Славился забубенным пьянством. За ним закрепилось слово «штанга». Именно его Валера произносил завершающим после последней рюмки, после чего падал плашмя, где бы ни стоял. Так как никто не знал, где он в следующую секунду упадет, ничего не успевали подложить под падающего, как бревно, коллегу. На следующий день Валера приходил на работу с расквашенным лицом. В какой-то момент он резко завязал и перешел на «Союзмультфильм».
Я с ним встретился, когда он уже был в глухой завязке.
Но у нас-то жизнь продолжалась и, когда в преддверии Восьмого марта мы устроили для наших женщин импровизированный праздник и накрыли праздничный стол, Валера к нам не присоединился. Гулял по коридору, ожидал конца праздника. Как-то неловко. Я вышел из павильона и говорю Валере:
— Валера! Ты можешь не пить, но посиди с нами.
— Спасибо, Гарри Яковлевич, но я зарок дал.
— Какой зарок?
— Пока мать жива, в рот ни капли.
— Ну, это правильно, — согласился я с ним.
И вдруг Валера неожиданно сменил тональность и угрожающе добавил:
— Недолго ей осталось…
…Почему я вспомнил Валеру? Его давно нет на свете, а я до сих пор помню его непредсказуемость. Еще один эпизод: я сижу в монтажной, которая находилась в полуподвальном помещении, одно окно — на уровне земли. Весна. Грязный снег, истаивая, обнажает островки, где прыгают снегири, пытаясь добыть себе пропитание.
В монтажную входит Валера.
— Гарри Яковлевич! Не помешаю?
— Нет.
Валера проходит к окну и долго смотрит на прыгающих снегирей. Я чувствую, что его прошибают лирические мысли.
— Снегирь. Красивая птица!
Я соглашаюсь.
— Я на зиму беру их домой. Штук пять-шесть. Кормлю салом. Жалко птаху. А весной отпускаю.
Я уже разомлел от его рассказа.
А Валера продолжает:
— Красногрудый красавец.
Пауза. И вдруг он выпаливает:
— Но гадит, б…, как лошадь!
Конец эпизода. Занавес.
Художником-постановщиком на съемках «Конфликта» был Николай Титов. Другие не согласились. Но нужно отдать ему должное — работал добросовестно. Оператором пригласил Сергея Хлебникова, с которым был уже знаком. Ведущими аниматорами работали Наташа Дабижа и Ирина Собинова-Кассиль, а также Сергей Косицын и Алла Соловьёва.
Музыкальным редактором на киностудии «Союзмультфильм» была Нина Савичева. Я обратился к ней за советом, не зная, какую музыку поставить в трагическом финале фильма. Я ей очень признателен, потому что именно она предложила использовать музыку композитора Марчелло и дала мне потрясающую чешскую запись. Времена тогда были дремучие, можно было использовать что угодно и ничего не платить за использование. Так я и сделал. Фильм был завершен.
Я и власть
Я снял свой первый объемный фильм.
Когда увидел «Конфликт» на большом экране, понял, что это уже не просто фильм, а факт моей биографии.
И тут я вступаю в спор с Борисом Леонидовичем Пастернаком, который ради красного словца написал в адрес художника, что «пораженья от победы ты сам не должен отличать!» То есть приравнял художников к детям, которые не ведают, что творят.
А как быть с восторгом Александра Сергеевича Пушкина: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»?
И куда деть фразу, приписываемую Фаине Раневской: «Сам себя не похвалишь, целый день как обосранный ходишь!»?
Да, художник творит, но не безрассудно! Отдавая себе отчет в том, что получилось, а что — не очень. И конечно, понимая, как его слово отзовется. Короче говоря, я понял, что своим фильмом совершил поступок, за который мне никогда не будет стыдно.
Предстояла сдача фильма в Госкино. Обычно мультфильмы принимались чиновниками в отсутствии создателей. «Игнор», как говорит моя внучка. Я же нарушил этот порядок и пришел в Госкино, чтобы поприсутствовать при просмотре и защитить мое дитя, если понадобится.
Принимал картину Борис Владимирович Павленок — заместитель председателя Госкино. Личность легендарная. Он был брестской крепостью советской власти и стоял насмерть, защищая идеологию. Немало режиссерских инфарктов было на совести Павленка.
Но вот погас свет в небольшом зале и начался просмотр моего восьмиминутного фильма.
Фильм закончился. Зажегся свет. Павленок минуту помолчал, потом изрек:
— Мы этот фильм не принимаем.
Я огляделся вокруг. Нас было в зале только двое. Получалось, что мы с ним вместе этот фильм не принимаем. Нет! «Мы» он говорил про себя, как Николай II.
— Почему? — спросил я Павленка.
— Потому что вы нарушили ленинскую теорию о справедливых и несправедливых войнах.
И дальше он понес какую-то марксистско-ленинскую околесицу, но я его не слушал, потому что слушал свое сердце. Оно оказалось слева. И прыгало бешеной лягушкой.
Я опустился на стул. В зал вошла чиновница Валентина Кузнецова. Увидев мое состояние, она, привыкшая в Госкино к таким ситуациям, выскочила за дверь и вскоре принесла мне валидол.
Фильм не приняли, зато дали валидол под язык.
И вся-то наша жизнь есть борьба