Пришел к Образцову. Сообщил о сложившейся ситуации. Сказал ему, что хочу попробовать себя в самостоятельном плавании. Узнать, чего я стою сам. Без Образцова. Сергей Владимирович стал выступать как искуситель. На дворе 1974 год.
— Гарри Яковлевич! Вы были в Париже?
— Нет, — ответил я.
Это была чистая правда.
— С театром будете! А Лондон видели?
— Нет.
— С театром увидите!
— Ходили по Нью-Йорку?
— Нет.
— А с театром походите!
И все-таки, преодолевая себя и свою любовь к Образцову, я решительно сказал: «НЕТ!» Он, конечно, обиделся. Еще бы! Я поступил как неблагодарный человек. Но спустя много лет понимаю, что поступил правильно. Я был молод и азартен.
Если бы я остался, то был бы при Образцове.
Короче говоря, я, как Колобок, от дедушки ушел. Впереди была полная неизвестность.
Стал ходить в группу Ефима Гамбурга, моего доброго знакомого и хорошего режиссера. Ефим сказал, что приходить я могу, но заниматься ему со мной некогда, так как он снимает очередной мультфильм и ему нужно уложиться в сроки. Я приходил к нему в группу, развлекал разными байками. Через два месяца такой «стажировки» я, пустой, как барабан, запустился с моим первым мультфильмом.
Мои университеты
В группу мне предоставили лучшего ассистента режиссера — Софью Павловну Ковалевскую. О ней нужно рассказать особо. Всю технологию производства я постигал через нее. Дорогую Софью Павловну. Она редко улыбалась. Была очень строга, невзирая на лица. Прошла войну. Была медсестрой. Выносила раненых с поля боя. Сама была ранена. Хромала, припадая на левую ногу. Терпеливо объясняла мне азы мультипликации. По ходу дела поверила в меня. Стала воспринимать как режиссера. Иногда я удостаивался улыбки.
Не терпела халтуры. Сейчас трудно представить себе, но аниматоры, а тогда они назывались мультипликаторы, рисовали фазы движения на бумаге, а не на компьютере.
Законченную сцену снимали на черно-белую пленку и результат смотрели на экране. Аниматоры работали по сдельной системе: если я принимал сцену, то подписывал ту отчетную бумажку, которую аниматор относил в бухгалтерию и получал деньги.
И вот мы сидим в темном зале. Аниматор волнуется: подпишет или не подпишет. А я волнуюсь: получилось то, что я давал в задании, или не получилось. Волнуемся, но по разным поводам.
Я вижу ошибку в движении персонажа. Аниматор пытается успокоить меня:
— Гарри Яковлевич, да это никто не заметит!
И тут взрывается Софья Павловна:
— Как не заметит?! Если я это вижу!
Аниматор скисает и идет переделывать сцену.
Крик Софьи Павловны «Если я это вижу!» преследует меня всю жизнь. Поэтому сегодня, когда порой журналисты в интервью задают вопрос: «А вам не хочется что-то переснять?», я отвечаю: «Все, что нужно, я переснял». Спасибо за урок, Софья Павловна.
На киностудии существовало неписаное правило: сотрудник поднимался вверх от фазовщика, прорисовщика, мультипликатора до режиссера медленно и постепенно. Режиссура была Олимпом, которого удостаивались немногие. Естественно, ко мне в коллективе отнеслись как к выскочке, чужому, пришедшему практически с улицы.
Вспомнилась старая советская песня о взаимоотношениях новичка и коллектива:
Никто мне руку дружбы не торопился подать, и поэтому я самостоятельно сделал то же, что в песне: «И в забой отправился парень молодой».
Начнем с того, что я никак не мог найти художника-постановщика для своей картины. Все отказывались. В конце концов согласилась работать со мной Света Гвиниашвили, которая до этого была только ассистентом художника, а художником-постановщиком — никогда. Спасибо, Света.
Пришло время записывать актеров. В фильме у меня говорили дети, и я решился на отчаянный шаг — пригласить на озвучивание не проверенных временем актрис-травести, а настоящих детей.
Для этого я отслушал и отобрал троих: двух мальчиков и девочку. Назначили смену для озвучивания. Начали писать. И тут в тонателье тихо вошел мой коллега Андрей Хржановский.
— Гаррик! Можно я посижу, послушаю.
— Конечно, сиди.
Я долго мучился с детьми, добиваясь от них нужной мне интонации. Записал. Хржановский сидел до конца смены. Он в это время доделал мультфильм «День чудесный» по рисункам детей. О Пушкине. И должен был через месяц завершить свою картину. Дело было в июне, а я должен был сдать свою картину в октябре.
Через несколько дней я прохожу по коридору рядом с тонателье и вдруг слышу знакомые мне детские голоса, но говорящие совершенно другие тексты.
— Что это? — спрашиваю я у редактора Хржановского Раисы Фричинской.
— А это Андрей озвучивает свою картину.
— Но это же мои дети! Его картина выйдет в июле, а моя — только в октябре!
— Как тебе не стыдно! Люди в войну последним делились!
Вторая война давно закончилась, а новая еще не началась. И почему мне должно быть стыдно, а не Хржановскому?
И его фильм, где в титрах были мои дети, вышел в июле, а я в октябре в титрах упомянул их же. Получилось, что сплагиатничал я, а не Андрей. Ладно, не буду о грустном…