нечаянных студенческих заметок (слог, наречия, точки с запятой, занозы за-стревания мысли в предложении, бубнящий звук слов и т.д.), а также при учё-те наличия у пишущего таких качеств, как «серьёзность, вялость, честность, бедность», – делается совершенно уничижительный обобщающий вывод:
«…всё это так понравилось Фёдору Константиновичу, его так поразило и раз-веселило допущение, что автор, с таким умственным и словесным стилем, мог
как-либо повлиять на литературную судьбу России»
скорый суд, так изумившись, что Чернышевский «мог как-либо повлиять на
литературную судьбу России, что на другое же утро он выписал себе в государственной библиотеке полное собрание сочинений Чернышевского.
По мере того, как он читал, удивление его росло, и в этом чувстве было
своего рода блаженство».4 Ернический тон не делает чести этому заявлению, а
высокомерные суждения аристократа об «умственном и словесном стиле»
Чернышевского впоследствии отзовутся упорным непониманием самой сути
1 Там же. С. 352.
2 Там же.
3 Там же. С. 352-353.
4 Там же. С. 353.
395
магического воздействия романа «Что делать?» на адресную для него и социально крайне значимую для России разночинную публику.
Неделю спустя, будучи у Чернышевских, Фёдор сказал Александру Яковлевичу, что он решил воспользоваться данным им в своё время, года три
назад, «благим советом» описать жизнь его знаменитого однофамильца. На
вопрос Александры Яковлевны, понимавшей, насколько далека эта тема от литературных вкусов Фёдора, каким образом пришла ему в голову «такая дикая
мысль», Фёдор ответил загадочно: «упражнение в стрельбе».1 «Смысл загадоч-ного ответа Фёдора становится понятен, если вспомнить, что он писал об отце:
“…на стоянках упражнялся в стрельбе, что служило превосходным средством
против всяких приставаний”. Книгу о Чернышевском он изначально задумывает
как “острастку”, обращённую против его литературных врагов, как своего рода
декларацию о намерении идти своим путём, не боясь “всяких приставаний”».2
Никто из присутствующих при этом заявлении Фёдора загадки этого замысла
так и не понял, однако каждый поспешил изъявить своё мнение относительно
самой темы биографического исследования, предоставив, таким образом, читателю ознакомиться с разного рода суждениями на этот счёт.
«Классику жанра» изложил, разумеется, Александр Яковлевич, произнеся
пространную, пафосную и, надо отдать ему должное, исключительно содержательную речь, включающую не только перечисление, но и критическую оценку основных направлений мысли и деятельности Чернышевского: «Конечно, многое нам теперь кажется и смешным, и скучным. Но в этой эпохе есть нечто
святое, нечто вечное. Утилитаризм, отрицание искусства и прочее, – всё это
лишь случайная оболочка, под которой нельзя не разглядеть основных черт: уважения ко всему роду человеческому, культа свободы, идеи равенства, рав-ноправности. Это была эпоха великой эмансипации: крестьян – от помещиков, гражданина – от государства, женщины – от семейной кабалы. И не забудьте, что не только тогда родились лучшие заветы русского освободительного движения – жажда знания, непреклонность духа, жертвенный героизм, – но ещё
именно в ту эпоху, так или иначе питаясь ею, развивались такие великаны, как
Тургенев, Некрасов, Толстой, Достоевский. Уж я не говорю про то, что сам
Николай Гаврилович был человек громадного, всестороннего ума, громадной
творческой воли, и что ужасные мучения, которые он переносил ради идеи, ради человечества, ради России, с лихвой окупают некоторую чёрствость и
1 Там же. С. З54-355.
2 Долинин А. Комментарий… С. 268.
396
прямолинейность его критических взглядов. Мало того, я утверждаю, что критик он был превосходный, – вдумчивый, честный, смелый…».3
Этот канонический портрет оспаривает инженер Керн, полагая, что «Чернышевский был прежде всего учёный экономист» выражает сомнение, сможет
ли Фёдор Константинович «оценить достоинства и недостатки “Комментариев
к Миллю”».1 Александра Яковлевна, в свою очередь, возражает Керну, что
«никакая история русской литературы не может обойти Чернышевского», однако недоумевает: «…какой Фёдору Константиновичу интерес писать о людях
и временах, которых он по всему своему складу бесконечно чужд?». Пытаясь
предположить, какой у него может быть «подход», она больше других приближается к пониманию его цели, хотя в самый её фокус и не попадает: если
