музыки, и некуда было деться… Мимо всё проходили люди, и Лужину постепенно становилось страшно. Некуда было взглянуть, чтобы не встретить лю-бопытствующих глаз...».2 Жена, оставив Лужина в круговерти бала одного, ввергла его таким образом в жесточайшую фрустрацию, чреватую приступом
паники и бегством. Случайная встреча с бывшим однокашником, когда-то му-чившим его, довершила дело: «Лужин поспешно удалялся, вобрав голову в
плечи и от скорой ходьбы странно виляя и вздрагивая».3 Этим эпизодом
Джонсон как раз мог бы проиллюстрировать свою идею, что отвлекаемая пустыми соблазнами королева невольно подставляет своего короля. Но при-скорбнее всего было то, что принудительно лишённый шахмат в жизни, Лужин окончательно преображает жизнь в шахматы, и вместо того, чтобы, успешно или нет, искать защиту против Турати на шахматной доске, пытается
угадать происки тайных сил, играющих его судьбой. В случайной встрече с
одноклассником Петрищевым Лужин усматривает «тайный смысл», некую
комбинацию, в которой проявляется «только продолжение чего-то, и что нужно искать глубже, вернуться назад, переиграть все ходы жизни от болезни до
бала».4
Полное переключение Лужина на «шахматное» понимание своей жизни
происходит без того, чтобы это заметила его жена, и он остаётся наедине со
своей проблемой сознательно и скрытно. Фактически она вдвойне теряет его
доверие, вынуждая замыкаться в себе, – и потому, что запрещает говорить о
шахматах, и потому, что небрежничает, распыляя свой дар эмпатии на кого ни
1 Там же. С. 228.
2 Там же. С. 232.
3 Там же. С. 234.
4 Там же. С. 236.
141
попадя. Ей всех жалко: в случайных впечатлениях уличной прогулки с Лужиным она оглядывается на ребёнка, слегка шлёпнутого родительской рукой, гладит таксу в заплатанном синем пальтишке, жалеет «несчастненького» Алфёрова, то и дело донимает Лужина сентиментальными сентенциями, памятуя
его покойного отца и упорно не замечая, что Лужину это неприятно. Одним
словом, у неё не только неподвижные серые ноги, ничего не понимающие в
шахматах, у неё маленькая кругленькая серая шляпка и серые ботики, неспо-собные сосредоточиться на внимании к Лужину-человеку.
Последним роковым испытанием, экзаменом, который жена Лужина полностью провалила, становится пустяковый инцидент, который любой, мини-мально заслуживающей свой титул, королеве легче лёгкого было бы избежать.
Пожалев «очень несчастную женщину», а на самом деле – донельзя наглую, нахрапистую, вульгарную жену какого-то чиновника из Совдепии, она посвящает её охоте за тряпками и выслушиванию пародийно смехотворных клише
советской пропаганды столько времени и внимания, что Лужин остаётся практически вне поля её зрения. Очень точную шахматную трактовку этого эпизода даёт Джонсон, и уместно её привести: «…затянувшийся визит советской
дамы (тёти-суррогата с сыном, похожим на маленького Лужина) отвлекает
внимание госпожи Лужиной от мужа как раз в то время, когда он увяз в безнадёжной борьбе со своим шахматным демоном. Так же, как в случае жертвы
обеих ладей, ферзь отправляется на соблазнительную охоту за химерами (охоту за ладьями), которая заканчивается шахом и матом его королю, госпожа
Лужина завлекается подальше от сцены основного действия, где её муж борется за свой рассудок и свою жизнь… Его призрачный противник – судьба, и
проиграть партию – значит потерять рассудок».1
Случайно услышав разговор жены с приезжей дамой, Лужин переживает
нечто вроде озарения – ему кажется, что он понял смысл преследующей его
тайны, рокового повторения всех этапов его жизни: «Смутно любуясь и смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощрённо, как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его детства (и усадьба, и город, и школа, и петербургская тётя), но ещё не совсем понимал, чем это комбинационное
повторение так для его души ужасно».2 Это параноидальное состояние побуждает Лужина искать защиту против этих повторений, и хотя он ещё не знает, в
чём, собственно, их цель, но они его так пугают, «что ему хотелось остановить
часы жизни, прервать вообще игру, застыть...».3 В его ощущениях, надо признать, была доля истины: ведь вырвав из жизни Лужина её шахматную состав-ляющую, врач и жена как бы грубо сшили в его памяти поиски себя в дошах-1 Джонсон Д. Б. Миры и антимиры Владимира Набокова. СПб., 2011. С.132-133.
2 Набоков В. Защита Лужина. С. 244.
3 Там же. С. 245.
142
матном детстве с постшахматными инфантильными занятиями того же назначения, не приносившими ему подлинного удовлетворения. Интуитивно, он
снова, как в детстве, искал того же – шахмат, и вместе с тем подсознание под-сказывало ему, что в конце поисков-повторов его ждёт что-то страшное. Это
ожидание катаклизма порождалось ещё не памятью, но уже тенью памяти, от-брасываемой тем роковым финалом, которым внезапно прервалась шахматная
