карьера Лужина – прерванной партией с Турати. Недаром ему приснился Турати, со спины наклонившимся как бы над шахматами, а оказалось, если заглянуть, над тарелкой с супом, – это его, Лужина, обрекли наклоняться только
над тарелкой супа, вести растительный образ жизни.
Пытаясь занять сына визитёрши Митьку, отвратительную пародию на
Лужина в детстве (при всём при том бывшего умным и на свой лад обаятель-ным ребёнком), Лужин обнаруживает, наконец, в кармане старого пиджака
подаренные ему когда-то миниатюрные складные шахматы. Интересно, что в
первом его побуждении проявилось предельно концентрированное, сжатое до
нескольких секунд повторение опыта его первоначального знакомства с шахматами – он, «разинув рот от удовольствия», расставил «сперва просто ряд
пешек на второй линии». Но – продолжает автор в той же фразе – «потом передумал и … расставил то положение в его партии с Турати, на котором её
прервали. Эта расстановка произошла почти мгновенно, и сразу вся веще-ственная сторона дела отпала … всё исчезло, кроме самого шахматного положения, сложного, острого, насыщенного необыкновенными возможностями».1
Так, самое большее за минуту, были опрокинуты все длительные усилия сте-реть саму память о шахматах в сознании Лужина. Сжатая до предела пружина, моментально выпрямившись, грозила теперь смести всё на своём пути. Когда
Митька, страшный его двойник, ползал по ковру, поправляя лампу, Лужину
стало ясно – он точно так же когда-то ползал, наблюдая, как расставляются
для него шахматы. Лужин испугался, захлопнул сафьяновую книжечку с шахматами, искал, куда бы её спрятать, как бы от неё отделаться, «но это тоже
оказалось нелегко; так и осталась она у него за подкладкой, и только через несколько месяцев, когда всякая опасность давно, давно миновала, только тогда
сафьяновая книжечка опять нашлась, и уже темно было её происхождение».2
Лужин не мог отделаться от своего дара, но, по несчастью, запрятанный за
подкладку, этот дар погубил его обладателя.
Периодическим повторением пророчеств, предвещающих финал, а затем
возвращением к повторным же бесплодным попыткам жены вытащить Лужина
из колеи обречённости, Набоков постепенно нагнетает чувство усталости – и
не только у персонажей, но и у читателя, всех готовя к конечному эффекту из-1 Там же. С. 247-248.
2 Там же. С. 250.
143
нурения. Усталая жена, заметившая, что Лужин снова стал хмур, отводит от
неё глаза и как будто что-то от неё скрывает (явные признаки отчуждения,
«аффективной блокады»), продолжает, тем не менее, искать «пищу бездей-ствующим талантам Лужина», которых у него нет. Из затеянного женой совместного чтения газет Лужин тайком извлекает, в шахматном отделе, информацию, питающую его фантазии о судьбоносном против него заговоре. Поняв, что газеты Лужина не занимают, жена решает развлечь его обществом «интересных, свободомыслящих людей» – худшее, что можно было придумать для
человека, который чурался любого скопления людей: «И что было Лужину до
всего этого? Единственное, что по-настоящему занимало его, была сложная, лукавая игра, в которую он – непонятно как – был замешан. Беспомощно и
хмуро он выискивал приметы шахматного повторения, продолжая недоуме-вать, куда оно клонится».1
Был, однако, среди гостей «один, в бледных фланелевых штанах, всё норовил устроиться на письменном столе, отстраняя для удобства коробку с
красками и кучку нераспечатанных газет … уже третий раз просил у замеч-тавшегося Лужина “папиросу, папиросочку”. Был он начинающий поэт, читал
свои стихи с пафосом, с подпеванием, слегка вздрагивая головой и глядя в
пространство. Вообще же держал он голову высоко, отчего был очень заметен
крупный, подвижный кадык. Папиросы он так и не получил, ибо Лужин задумчиво перешёл в гостиную, и, глядя с благоговением на его толстый затылок, поэт думал о том, какой это чудесный шахматист, и предвкушал время, когда с отдохнувшим, поправившимся Лужиным можно будет поговорить о
шахматах, до которых был большой охотник, а потом увидел в пройму двери
жену Лужина и некоторое время решал про себя вопрос, стоит ли за ней пово-лочиться».2 Это очевидный автопортрет молодого Набокова, убирающего с
письменного стола Лужина ненужные ему краски и газеты и, быть может, раз-мышлявшего о возможной обратимости рокового стремления симпатичного
ему героя и даже о счастливом для него конце всей этой истории. Когда гости
расходились, и один из них, актёр, вдруг вспомнил, что телефон Лужиных
спрашивал у него один человек (как выяснится, Валентинов), «на этом месте
его оттеснил поэт, и Лужина так и не узнала, о каком человеке хотел сказать
актёр».3
Так и не допросившись у Лужина «папиросы», «папиросочки», «поэт»
(автор) демонстрирует читателю тщетность последней попытки спасти героя: к
