и Лужин – только частичные зеркальные антиподы, они соединены одним автором, который видел себя в двух разных ипостасях. Они образуют своего ро-да диптих, ибо их объединяет нечто общее, болезненное, мешающее им реализовать свой творческий и человеческий потенциал. Что говорила Эрика-эврика
Драйеру? Что он людей видит и не замечает, что он только «скользит» взглядом, что он думает только о себе, что он «пустяковый», что она была рядом с
ним несчастна. Марта тоже рядом с ним, в сущности, несчастна – за семь лет
брака он не удосужился поинтересоваться, что она собой представляет и чем
живёт, а её явные пороки видятся ему всего лишь «причудами». С племянником ему не о чём говорить: нелюбимый, унижаемый матерью сын не нашёл в
дяде адрес для понимания, сочувствия и поддержки и стал жертвой хищной и
властной женщины. Драйер знает за собой некую, свойственную ему «тайную
застенчивость», мешающую ему просто и серьёзно разговаривать с людьми.
Внешне весёлый и общительный, он, как и Лужин, легко устанавливает контакты с людьми родственно творческими, однако к остальным равнодушен и
потому близорук. По существу, он не менее аутичен, чем Лужин, но только в
своей, оптимистической версии – подобно своему создателю, он ярко выра-148
женный гипертимик. Тем не менее, и ему, в конце романа, приходится испытывать вполне обоснованную грусть – он начинает понимать, что рискует
остаться подобным всего лишь пляжному фотографу; и не стать ему «художником Божией милостию», если он не научится проницательности и, идя на
поводу у Марты, так и оставит прозябать в коммерции свои нереализованные
творческие силы.
На солнце Драйера, таким образом, обнаруживаются тёмные пятна Лужина. И оба они отбрасывают тень на своего автора. Драйер, на десять лет старше
своего автора, отбрасывает тень на это десятилетие – в будущее, Лужин, его
ровесник, тридцати лет, – в прошлое, в детство.
О детстве Драйера мы ничего не знаем (кроме того, что его отец был
скромным портным, мечтавшим о путешествиях), но, будучи молодым и бедным, Драйер, благодаря чутью и таланту, умудрился быстро разбогатеть на
фоне инфляции. Женившись на бесприданнице, принеся ей богатство и статус, он странным образом перед ней пасует, не решаясь сделать то, для чего он созрел и что обещает ему поиск подлинного призвания. «Тайная застенчивость», которую Драйер «превосходно знает», опасение «что-то вконец разрушить» с
Мартой, малодушие, «пустяковость», своего рода эскапизм, бегство от действительности – такими видит Набоков дефекты «пожилого» (примерно соро-калетнего) Драйера, не позволяющие ему полностью воплотить данный ему от
природы творческий дар. Перспектива, которую для себя Набоков не хотел бы
и от которой он себя как бы предостерегал.
Если Драйер – своего рода автопародия, предполагающая, для полной
творческой самореализации героя необходимость преодоления им некоторых, присущих ему недостатков (в финале – с явными намёками автора на оптимистические перспективы этого процесса), то Лужин – фигура трагическая, и к
нему писатель Сирин относится совершенно иначе. Достаточно сказать, что в
переводе на французский этот роман назван автором «Путь сумасшедшего».
Саморефлексия Набокова предоставила в распоряжение Лужина многие пережитые трудности его собственного детства: сверхчувствительные реакции на
воспитателей и учителей дома и в школе, склонность к побегам, ежегодная
травма переезда из идиллической жизни в имении в шумный и суетный город, сосредоточенность на одиночных занятиях, ярко выраженный индивидуализм
и отвращение ко всякой «артельности», безошибочное чутьё на самомалей-шую фальшь и пошлость, навязчивые идеи, страхи и ночные кошмары.
«Воображение, – отмечает Бойд, – не способно плодоносить в вакууме: он
[Набоков] отлично знал, как извлекать экстраполяции из своей собственной личности».1 Бойд имеет ввиду, что, наделяя этими экстраполяциями «столь странные
характеры» своих героев, он, тем самым, благодаря «освобождающей силе созна-1 ББ-РГ. С. 13.
149
ния», от них дистанцировался, и «сам оставался абсолютно нормальным» человеком».2
Но не только экстраполяции и механизм творческого переосмысления
своих врождённых личностных качеств помогли Набокову, при его невероятном воображении и пограничной с аутизмом чувствительностью, стать и
остаться «нормальным» человеком. В «Лужине», в описании прискорбной па-ры родителей героя, губительной для его таланта и его здоровья, и даже – самой его жизни, подспудно, подразумеваемо содержится (отметим ещё раз) бесконечная благодарность автора своим родителям, так любившим и так по-нимавшим его. «Я был трудный, своенравный ребёнок» – за этим «политкор-ректным» определением стоит «попустительский» подвиг всегдашней родительской поддержки, оставившей по себе память о «счастливейшем» детстве и
предоставившей полный простор развитию природного дара.
