— Я так и думала когда-то, что он погиб на фронте. А зачем тебе или кому-либо было знать, что он был немец… Я любила его, — она замолчала, уйдя далеко-далеко в своих воспоминаниях. — Как я любила его… — Ее глаза, обращенные ко мне, были влажными от подступивших слез. — Он звал меня с собой, был такой момент, когда можно было еще уйти перед наступлением Красной Армии. Но как я могла бросить умирающую маму? Да еще Берта все время болела, я ее еле выходила. Это сейчас можно все говорить: и что дед твой немец, и что воевал с нами, и что после войны он нашел меня, когда тебе уже десять лет было, и пришел сюда, в эту маленькую квартирку. — Она закрыла глаза. — Я тогда чуть с ума не сошла от страха. То, что он живой с войны пришел, я уже знала. Мне два письма от него добрые люди тайком передали. Представляешь, — Бася посмотрела на меня, улыбаясь сквозь слезы, — приходит такой старичок, с бородкой, беленькими волосиками на голове. Я дверь открыла, а он — шмыг — и в коридоре уже. Я не испугалась даже, уж больно стар был незнакомец. А он прошел в комнату, сел и стал бородку с себя снимать да парик. Конспирацию, значит, решил устроить, чтоб меня не подвести. Слава богу, тогда все, — она махнула рукой в сторону генеральской половины, — на даче были, я хоть смогла с ним вдоволь наговориться.
Я сидел, раскрыв рот, да и было чему удивляться.
— Мамы твоей, то есть нашей с ним дочки, к тому времени уже в живых не было, царствие ей небесное, — Бася перекрестилась. — А ты… А ты спал, вот здесь, — она махнула рукой в сторону дивана. — Вот на тебя, спящего, дед-то и любовался.
— Чего же ты не уехала с ним во второй раз, ведь звал же, наверное, снова? — удивился я.
Бася только вздохнула.
— Если бы все в жизни было так просто: взял и уехал… Кто бы меня выпустил из страны? Ты же знаешь, как у нас было с этим сложно. Он ведь в ФРГ жил. А я все-таки у самого генерала Курнышова экономкой работала…
— Но все-таки ты всю жизнь вспоминала о нем?
— Вспоминала? — она усмехнулась. — Да, пожалуй, нет. Чтобы вспоминать, надо забыть, а я никогда не забывала.
Я обвел взглядом маленькую комнатку, практически не изменившуюся за все то время, сколько я ее помнил. Оказывается, тут побывал мой дед — а мне и невдомек было…
— Что-то мне нехорошо, — Бася прикрыла глаза ладонью. — Дай-ка мне лекарство, там, на столике. — Ее била дрожь.
Я испугался.
— Вика! — закричал я и заколотил в стену. Сестра появилась тут же и кинулась к Басе.
— Басенька, милая, что с тобой? Что болит? Сердце? Может, «Скорую» вызвать? Герман, давай ее уложим!
— Нет, ничего, ничего… Сейчас отпустит…
К счастью, все действительно обошлось. Бася легла, и ей действительно скоро стало полегче. Она посмотрела на нас, суетящихся вокруг нее, и заметила: — Я гляжу, вы уже подружиться успели? Мы с Викой переглянулись и засмеялись. Через некоторое время, когда окончательно стало ясно, что опасность миновала, сестра ушла к себе, а я остался с бабушкой.
Что называется — не было бы счастья, да несчастье помогло. Я был уверен, что сразу же после звонка в Германию и встречи с Басей помчусь на Ленинский проспект, разыщу этого самого Добрякова, сверну в бараний рог и заставлю рассказать, где моя дочь. Но, посидев около бабушки, я понял, что действовать таким образом просто опасно. Скорее всего, этот самый Михаил Борисович знает меня в лицо. И если я вот так свалюсь как снег на голову, я могу только все испортить. Нужно было срочно что-то придумать, какой-нибудь хитрый ход…
Бася притихла на своей узенькой кушетке. Уснула, наверное. Я на цыпочках подошел посмотреть на нее. Нет, она не спала, лежала с открытыми глазами.
— Как ты? — тихо спросил я.
— Спасибо, получше…
Я присел на табуретку около кровати и взял ее за руку.
— Ба, расскажи мне о маме, — попросил я. — Я ведь так мало о ней знаю. Уж теперь-то мне можно все узнать?
— Она родилась очень слабенькой. — Бася приподнялась на подушках. — У меня мама, твоя прабабка, очень тогда болела. Я так боялась ее потерять, нервничала все время. Может, поэтому Берта и появилась на свет недоношенной, бог его знает. Я даже думала, что не выхожу ее. Отто очень старался, чтобы я ни в чем не нуждалась. Но к тому моменту, когда немцы оставили Львов, я уже три месяца с ним не виделась. Он вообще часто покидал Львов по делам службы: то в Берлин, то в Прагу, то в Париж. Я еще шутила: у тебя война как сплошное путешествие. Потом, правда, стал ездить по делам только в Альпы. Говорил, что, наконец, стал совмещать приятное с полезным: у него там, в Альпах, имение родовое было. Места там очень красивые, а уж само имение… Сказка просто. Старинное такое, его еще прадед строил.
— А ты откуда знаешь про место красивое и про имение старинное?
— А я была там.
— Ты там была?!
— Всего один раз. Там и Берту, маму твою, зачали.
— Ба, ты серьезно? — Я даже от удивления приподнялся.
— Конечно, серьезно. — Лицо ее засветилось от нахлынувших воспоминаний. — Страшно сказать, пятьдесят восемь лет прошло, а я до сих пор помню, как сидела на куче опавших листьев.
