— Голубчик ты мой! Да тут, я тебе скажу, один солдат целую роту сдержать может! Только патроны ему давай. Тут такие места скоро пойдут, что ни в сторону тебе, ни вбок свернуть: одна тропа, как веревочка.
— Где же эти места?
— И вовсе недалеко. Ежели, скажем, на конях — совсем близко. Орлиные скалы называются. А насчет хлеба, так это вполне можно. Тут, у подножия гор, хутора богатые. Фашист туда не пойдет, а нам чего проще. Там и родня проживает.
— Родня?
— Ну, как тебе сказать, моей старухи сестра. Старуха-то годков пять как умерла, царство ей небесное. А сестра здравствует, за родню почитает. Да ты не сомневайся, будет хлеб!
— Спасибо, Митрич.
— Не за что. Вот когда сходим, да принесем…
— За совет спасибо.
…Вышли до восхода солнца, по холодку. Впереди, опираясь на палку, ковылял Головеня. Но Донцов и Пруидзе вскоре уговорили его воспользоваться носилками. Они радовались, что командир выздоравливает, и теперь еще больше оберегали его.
Тропа извивалась, плутала среди скал. Наконец поползла вверх, в каменный хаос, закружилась, откладывая кольца на скате. Местами над ней нависали огромные серые глыбы, которые, казалось, только того и ждали, чтобы обрушиться на людей. Заметив такую глыбу, бойцы приостанавливались — не накроет ли всех сразу? — и, растянувшись в цепочку, торопливо проскакивали под ней. А после хохотали: глыба и не думала падать. Пруидзе тоже смеялся, но его смешила неопытность солдат — попав в спасительные горы, они по-детски боялись их. Наталка впервые оказалась в горах и с волнением рассматривала открывавшиеся перед нею суровые пейзажи. При виде их казалось, что в мире нет ни городов, ни сел, ни даже морей и океанов, — есть только небо да эти, похожие одна на другую, серые, как пепел, скалы.
Она так и не успела, а вернее, не решилась сказать лейтенанту о Зубове. Сам же Зубов избегал девушки, делая вид, будто никогда не видел ее.
Донцов и Пруидзе больше молчали. Но порой затевали какой-нибудь острый разговор, настойчиво отстаивая каждый свое мнение, ни за что не уступая друг другу. Споры их обрывались так же неожиданно, как и возникали. Но стоило одному сказать слово, как опять начиналось то же самое: коса и камень, лед и пламень.
Чаще начинал Вано. Он подсаживался к Донцову где-нибудь на привале и, заглядывая ему в глаза, спрашивал:
— Степ, а Степ, когда же война кончится?
Донцов смотрел куда-то вдаль, будто не замечая его.
— Оглох, что ли? — толкал его в бок Пруидзе.
— Да отстань ты. Липнешь, как лишай!
Донцов и сам не один раз задавал себе этот вопрос, но ответить на него не мог. Да и кто мог ответить? Пока войне не видно конца, она унесла уже тысячи жизней, спалила, разрушила города и села и может еще много разрушить, погубить…
— Нет, а все-таки, — не отставал Вано. — Когда она кончится?
— Вот заладила сорока… Не знаю!
— А что ты вообще знаешь?
— Знаю, например, что ты — осел.
— Какой бедный знания! — сочувственно качал головою Пруидзе. — Но что поделаешь, откуда их взять барану?
— Хватит! — сердился Донцов.
— Вот и я говорю — хватит, — соглашался Вано. — Ну ее к черту, войну! Лучше послушай, как Лейла пишет, — он вынимал из кармана старое, бог весть когда полученное письмо и читал вслух:
«Как ласточки весной устремляются на север, так и моя любовь тянется к тебе на фронт. Ни злые ветры, ни высокие горы, ни сама война — ничто на свете не станет преградой на ее пути! Я люблю тебя в тысячу раз больше, чем тогда…»
— Нет, ты послушай, — в тысячу раз!
Вано переворачивал все в рыжих пятнах, побывавшее в воде письмо и с еще большим пафосом продолжал:
«Только смелых и сильных боится враг! Только отважные встречают его грудью. Будь же горным орлом, Вано! Не бойся взлетов, за которыми могут быть падения. Кто не поднимался, тот не падал… И пусть твоя клятва Родине будет так же крепка и нерушима, как наша любовь!»
Донцов слушал, а память рисовала ему родную Дибровку под Белгородом. Перед глазами вставала речка Нежеголь и зеленые заливные луга. Там, в лучах солнца, впервые увидел он Галю. Белокурая, в белом платье, стояла она среди ромашек и сама казалась ромашкой. «Любит — не любит», — мысленно повторял Степан и страшно боялся представить, что на последний лепесток падет слово «не любит».
