Они встречались по воскресеньям. Галя выходила из огорода на луг и ждала его там, стоя на тропке. Степан еще издали замечал ее, поспешал. Но едва приближался, как Галя исчезала, будто была волшебницей. Путаясь в высокой траве, Степан долго искал ее. Наконец находил — тихую, сосредоточенную, с книгой в руках. Усаживался рядом и смотрел молча, не отводя глаз. Взять за руку или дотронуться до ее плеча Степан не смел. Только попробуй — поднимется и убежит.
Галя обычно читала вслух. Читала долго, выразительно, и ее голос звучал, как музыка. А устав, передавала книгу и непременно требовала, чтобы он продолжал. Степан не выговаривал деепричастий, глотал слова, на лице у него выступал пот, но Галя будто ничего не замечала. Знала, что он мало учился, и делала все, чтобы полюбил книгу, занялся самообразованием.
Да, она много сделала для него!
До сих пор в ушах Степана звучат эти давние чтения. Про Макара Чудру и старуху Изергиль, про Челкаша и Данко читали они тогда. И очарованные волшебной книгой, совершенно не замечали, что там, на лугу, у речки, родилась и окрепла их первая любовь.
Жива ли Галя? Там, в Белгороде, за Белгородом до самого Нового Оскола — немцы.
— Нет, ты послушай, — толкнул друга Пруидзе.
Донцов вздрогнул:
— Что?.. Ах, да… Читай, читай.
«Кончится война, и ты вернешься домой… Бей их, проклятых фашистов, убивших твоего брата и моего отца! Бей их, принесших нам столько горя!»
Пруидзе бережно складывал письмо, задумывался.
Не мог не думать о войне и лейтенант. На его глазах немцы заняли почти всю Украину, Кубань, потопили в крови Белоруссию. Дальше, на севере, сковали в огненном кольце Ленинград. И вот сейчас, в эти дни, идут к Волге, на Кавказ…
Обливаясь потом, люди поднимались все выше в горы, жадно пили из попадавшихся на пути источников. Пили и не напивались: снежная вода, лишенная соляных примесей, не утоляла жажду. На привалах падали, как подрубленные, а отдохнув, вытягивались в цепочку и снова шли.
Тропа завела в рощу. Таких деревьев с большими пышными кронами многие никогда еще не видели.
— Чинары, — сказал Пруидзе.
— Так вот они какие! — удивился Донцов.
— Это что — мелочь, — продолжал Вано. — Дальше пойдем, в пять обхватов увидим… И граб, и железное дерево — самшит — увидим!
Донцов подошел к чинаре, похлопал по стволу ладонью:
— Вот бы на доски распустить.
— Распустить-то можно, — тотчас вмешался дед, — да как вывезешь? Ни на коне, ни на тракторе не подъехать. — И заключил: — Сколько добра пропадает.
— Кончится война — с пилами, с топорами придем. Дорогу построим, — пообещал Донцов.
— Ты-то придешь, а мне хотя бы войну протянуть…
— Да ты, Митрич, еще меня переживешь.
— Дай бог нашему теляти…
— Вот именно! А то — войну протянуть. Да война еще год-два и кончится. От силы — три.
— Тьфу! Типун тебе на язык! — сердито сплюнул дед. — Три года… Да ты что, рехнулся? Нешто мы враги себе — столько беду терпеть!
Донцов только крякнул в ответ.
Опять увалы, перекаты, угрюмые утесы. Роща в низине. Между утесами и рощей каменная площадка. Справа от нее — пропасть.
— Орлиные скалы! — послышалось впереди.
— Да вот же они, милые, — оживился дед.
Головеня не мог больше лежать в носилках. Кривясь от боли, пошел по тропе, не разрешая даже поддерживать себя.
Тропа, сдавленная скалами, сузилась — не разминуться и двум встречным. Темные утесы закрыли солнце, казалось, наступил вечер. Но так было недолго: утесы кончились и справа вновь открылась пропасть… Опять стало светло. Лейтенант остановился и, чуть нагнувшись, посмотрел вниз с обрыва: внизу такие же камни, хаос; где-то на самом дне шумит вода. Донцов с опаской следил за командиром и, когда тот отошел назад, со вздохом выронил:
— Стоит оступиться и…
— Зачем оступиться? — усмехнулся Вано. — Ходи хорошо. Вот так! — и, балансируя, пошел по самой кромке обрыва.
Наталка закрыла глаза: упадет. А Донцов схватил Вано за рукав и почти отшвырнул его в сторону:
— Псих! Жить надоело?
— Это ты псих. Я спокойно шел.
Орлиные скалы, как и говорил Матвей Митрич, оказались очень удобным местом для обороны. Лейтенант сразу оценил это и решил, что дальше идти незачем.
— Будем защищать перевал, — громко сказал он. И, выждав немного, подал команду: — Строиться!
Солдаты переглянулись: этого еще не хватало! От самой Кубани шли, кто как хотел, а тут — на тебе — строй. Загибает лейтенант. Однако Донцов и Пруидзе уже стояли на указанном месте, опустив руки по швам. Подошел и встал рядом дед, затем Егорка с Наталкой. Глядя на них, потянулись остальные.
— Строй касается только военных, — заметил лейтенант.
Но дед сурово остановил его:
— А нам куда же? Теперь все военные.
Лейтенант подступил ближе:
— Правильно, Митрич, — все военные. Все, кому дорога Родина, сегодня взялись за оружие… Родина приказывает нам остановиться. Наше место, здесь.
— Что-о? — вырвалось у Зубова. — А говорили — до Сухуми…
Головеня глянул на него в упор:
