Когда обедали, ехали в автобусе на вокзал, ты была рассеянной, хмурила брови, тяжело вздыхала. О чем-то очень задумывалась. Потом будто очнешься, вскинешь на меня глаза, а в них столько всего! — не то нежности, не то боли… А потом снова уставишься в одну точку, хмуришь брови. А глянешь на меня — так сердце и зайдется от тревоги, словно тебе грозит что-то. Но мне неведомо — что. И не знаешь, чем помочь.
— Что случилось? — снова и снова допытывался я.
— Ничего, — едва слышно отвечала ты и клала свою руку на мою — успокаивала. — В письме напишу.
…Мы стояли у вагона. До отхода поезда осталось пять минут. Ты приблизила свои глаза к моим и все смотрела, смотрела — будто на всю жизнь хотела насмотреться.
— Поцелуй меня, теперь можно, — просто попросила ты. Я бережно обнял, поцеловал. Ты обвила мою шею руками, прильнула щекой к щеке и замерла, точно прощалась навеки… Поцеловала долгим поцелуем. Я не знал, что творится с тобою, меня охватило смятение. Невпопад чмокал тебя в глаза, в нос, старался прочитать в лице разгадку.
— Солдатик, поехали! — крикнула проводница.
Ты оттолкнула меня:
— Быстрей!
Поезд набирал ход. Я вскочил на подножку, снял фуражку, помахал.
Ты вся подалась вперед, не в силах сдвинуть с места ноги, словно они были замурованы в платформу перрона. А глаза твои… Сколько потом ни довелось мне видеть провожающих, больше таких глаз не встречал.
Вот когда я воочию увидел, как это — «полетела бы вслед».
Я махал и махал фуражкой, ты становилась все меньше и меньше; люди расходились с перрона, а ты стояла, пока поезд не перешел на другой путь и темный товарный вагон не заслонил тебя.
…А на фоне этих воспоминаний, неотступно — Дина, «провожает» меня в Москву… Ее глаза юлят, избегая встречи с моим взглядом. Пытаюсь представить ее на месте Аленки — не получается. Ей такое просто не дано. Не дано!
Наступил долгожданный понедельник. Мне кажется, что сегодня Первое мая — такое праздничное у меня настроение. И немного тревожно: только бы доктора не спохватились и не отказались от операции…
Часов в двенадцать приходит Зина:
— Вы готовы, Макар Иванович?
— Всегда готов, Зинка-корзинка! — салютую ей.
— Гражданин, попрошу не оскорблять, — с наигранной обидой говорит добрейшая Зина.
— Зиночка, золотце, прости, это я от радости, что ты пришла с доброй вестью.
— Так уж и добрая, — с сомнением хмыкает она. — Мне бы век такой вести не услышать — и не соскучилась бы.
Зина с Володей придерживают каталку, я влезаю на нее.
— Ну, Дублер, гуд бай.
— Смотри, не подкачай…
— Постараюсь.
Володя силится казаться спокойным, но бледность и бегающие глаза выдают волнение.
Зина везет меня в операционную. В коридоре почти никого, больные сидят по палатам, им тяжело видеть обреченного. Все знают, что пообещал мне Арианчик.
В «предбаннике» (так мы называем предоперационную) Зина спрашивает:
— Признайся честно: страшно?
Я смотрю на нее удивленно… Хотя над этим, наверно, каждый задумывается. У других не спросила — боялась вернуть больного к мысли о предстоящем?.. Или потому, что я так спокоен? Или — что после Медынцева?..
— Нисколечко. Будто и не меня собираются оперировать.
— Неправда, — не верит Зина. — Я понимаю, можно владеть собой, ни лицом, ни голосом не выдать волнение, но где-то в глубине все равно дрожь пробирает…
— Не знаю, выдает ли мое лицо волнение, но голос, когда волнуюсь, всегда выдает.
Я протягиваю руку ладонью вверх. Зина считает пульс — пульс нормальный, рука сухая, не дрожит.
Я спокоен. Все это проделываю, от души улыбаясь. На сердце легко и светло. Только восприятие всего окружающего обостреннее, я внутренне собран, словно перед выходом на борцовский ковер.
Но Зине не сумел бы объяснить, почему так.
— Ох, долгим покажется Володе время, пока буду в операционной. Зин, ты пригляди за ним. Может, ему успокаивающего какого?..
— Ладно, не беспокойся.
— Зиночка, не смотри ты на меня такими сочувствующими глазами. Думаешь, эта дверь в операционную? Нет, для меня эта дверь — в новый мир. Понимаешь?
Косые лучи вечернего солнца освещают белые шторы на окне… Это первое, что я увидел, когда пришел в себя. И первое, что подумал, было: «Вчера не в последний раз слушал радио». И первое ощущение — это легкость во всем теле, будто хорошо-хорошо выспался. Нигде ничего не болит. И что самое приятное — совсем не болит голова. Последние месяцы я вставал и ложился с головной болью, со звоном и шумом в ушах. Иной раз даже не верилось, что все это может когда-то кончиться. А сейчас голова какая-то легкая и светлая. Раньше я все щурился, меня раздражал свет, особенно искусственный, а сейчас хочется пошире открыть глаза!
Будто я вновь на свет народился.
Надо мной склоняется анестезиолог Алла Израилевна.
— Сколько длилась операция? — спрашиваю шепотом.
— Три часа.
«А тогда двусторонняя за два часа с небольшим».
