Ложусь на бок, задираю рубашку, приспускаю штаны. Сестра ставит бикс на стул, наклоняется, повернувшись ко мне спиной. Коротенький халат ползет вверх… Перед глазами — красивые ножки в капроновых чулках, отливающих медью, выше, на бедрах, кожа гладкая, упругая, еще не утратившая загар… Закопошились грешные мыслишки.
— Где так загорела?
Зина, как укушенная, поворачивается на девяносто градусов.
— У-у, бесстыдник!
— И погладить не успел.
Она, смеясь, стучит кулаком по стулу:
— Замолчи, а то получишь!
— Зинка-корзинка, сделай побыстрей, Боровичка из операционной уже привезли.
— Молчи, бесстыдник, — стрельнула глазищами. — Никуда твой Боровичок не денется. Не ожидала, что ты такой нахал.
— Кхе-хе-хе…
— Не трясись, — стукнула легонько по плечу. — Заработаешь сегодня.
Снимает повязку… и тут же опускает ее на рану. Быстро выходит из палаты.
Через минуту возвращается с Арианом Павловичем. Он еще в «кальсонах» — белых штанах — и в бахилах — тряпичных сапогах (экипировка, в которой хирург стоит у операционного стола), на шее висит марлевая маска.
Снова снимают повязку, что-то внимательно рассматривают. На ум сразу приходит Витя Медынцев… Настораживаюсь, весь внутренне подбираюсь, точно жду выстрела из засады. Готов к самому плохому.
— Что там еще?
— Шов разошелся. Лежи и не вставай, а то кишки растеряешь. Запрещаю даже садиться.
Ариан Павлович озадачен: все шло так хорошо — и на тебе.
Беру небольшое зеркало, через него осматриваю рану. Здорово раскроили! И это из-за какого-то надпочечника? Да через такую прореху все внутренности скопом вынуть можно.
— Ну хватит, убери зеркало.
— А долго придется лежать?
— Эта дыра не скоро зарастет, — недовольно бурчит Ариан Павлович.
— Ничего, на живом заживет, — говорю беззаботно. Я в самом деле уверен, что если надпочечник удален, то в конечном счете все будет хорошо. А на идеальное послеоперационное течение я и не рассчитывал.
— Боровиков спросит, почему не идешь, — скажем, что ты рано начал ходить, прорезался один шов и тебе надо полежать. Он ни в коем случае не должен знать, что у тебя случилось, — грозит пальцем хирург.
— Есть, не должен знать.
— И никто не должен знать. А то кто-нибудь да проболтается Боровикову.
— Будет сделано.
И над Володей трое суток ангелом-хранителем просидел одержимый Арианчик.
Когда Боровикова перевели из послеоперационной на старую койку, сестра, делая мне перевязку, становилась так, чтобы Володя не видел рану.
На перевязки часто приходил хирург.
Но однажды Боровиков все же увидел рану. Ариан Павлович как раз промывал ее. Володя вошел в палату и испуганно ахнул:
— И-и… что это?
— Загноилось, — отвечаю. — Сказали, нитка прорезалась, я и полез пальцем — проверить. Занес инфекцию.
— Разве ты не знал, что нельзя в рану лезть?
— Знал. Машинально получилось. Не успел сообразить, а палец уже там! Зина шлепнула меня по руке, да уже поздно было.
— Эх ты.
Володя поверил…
Когда он ушел, Ариан Павлович покачал головой:
— Ну ты и друг! С вами ухо востро держи. Глядишь, и нас еще вокруг пальца обведете. Врет так складно, что и я поверил бы.
У меня снова повышается давление — оставшаяся часть правого надпочечника с успехом работает за двоих.
А Боровиков быстро пошел на поправку.
В палату на минуту заходит лифтерша со своей внучкой. У меня даже мурашки в пальцах забегали — так вдруг захотелось погладить детскую головку, заглянуть в ее хитроватые глазенки. Спрашиваю, как ее звать. Но девочка испуганно смотрит на толстого лохматого дяденьку и прячется за бабушку. Я подмигиваю девочке, показываю язык. Девочка улыбается и тоже показывает язык, но, застеснявшись, прячет лицо в бабушкин халат.
— Так как же тебя звать?
Скосив на меня большой карий глаз, она отвечает:
— Таня.
— Танечка, хочешь, я тебе стишки почитаю, картинки покажу?
Девочка робко приближается, ведя за полу халата и бабушку.
— Рассказать тебе сказку?
Таня согласно кивает и отпускает бабушкин халат.
— Тогда слушай…
…И я рассказываю ей сказку, которую придумал для Сережки.
Однажды, читая сыну книжку, я назвал маленького героя Сережей. Сергею это понравилось. Тогда я стал сочинять истории, героем которых был мальчик, который очень напоминал Сережу. Он был и положительным и отрицательным — когда чего заслуживал. За сказками пошли стишки. Пусть самодельные, пусть корявые, но сын приходил в восторг, когда узнавал в них себя. К стишкам и сказкам я рисовал картинки, в которых Сергей признавал себя и подружку Тому — соседкину дочь.
Чтобы как-то смягчить тоску по сыну, чтобы передать ему хотя бы частицу своей ласки, пишу для него стишки, рисую иллюстрации и посылаю в письмах. Боровичок переписывает мои вирши, через копирку сводит рисунки и отсылает своей сестренке на далекий Сахалин.
Таня ушла. Девочка разбередила мне душу. Я размечтался и засмеялся вслух.
— Ты чего? — удивился Володя.
— Да вспомнил, как с Сережкой первый раз рыбачили.
