«…Недавно у нас было вооруженное столкновение с контрабандистами. Меня немного царапнуло. В плечо. Кость не задело. Валя делает мне перевязки. В санчасть не поехал.
Зачем, когда дома свой лекарь? Говорит, не зря все-таки училась на фельдшера, хоть раз пригодилось.
Нет, лучше все по порядку. Так вот, несколько контрабандистов перешли границу.
Было очень темно, моросил дождь. Выбрали же времечко!
В четвертом часу послышался приближающийся топот. Я окликнул: «Стой!» Головной ударил на мой голос из автомата. Я дал ответную очередь. Солдаты тоже подняли стрельбу. Вдруг улавливаю: топот удаляется. Уходят. Быстрее вдогонку! Коновод подвел лошадей, я — в седло и сразу коня в галоп. «Ракету!» — кричу. Дали ракету. Метрах в двухстах увидел нарушителя. На полном скаку, почти не целясь, выпустил по нему длинную очередь — сколько оставалось в магазине патронов. А стрелял трассирующими. Смотрю, один красный светляк достиг цели. И ракета погасла.
Спешились. И тут почувствовал боль в плече, рука как не своя. Потрогал — дырка в полушубке. Вспомнил, что когда тот стрелял по мне, как будто в плечо что-то толкнуло. Но было не до этого.
Ну так вот, спешились мы, и давай ракеты бросать, освещать местность, чтобы нарушителю не дать ходу. Стали окружать его. А он залег за камнем и ведет огонь. И мы постреливаем. Он, чувствуется, нервничает, бьет длинными очередями. Ну, патроны у него быстро кончились. Из пистолета стрелять не стал, отбросил его и поднял руки.
У нарушителей оказались сумы с поклажей.
Только управились, смотрим, нам подмога с заставы скачет. Вскоре и повозочный на бричке прикатил.
Глядь, а в бричке моя Валюха сидит, с санитарной сумкой. И сразу: «Раненые есть?» Перевязку, что мне солдаты наложили — долой, сделала все по-своему. Вот тут она покомандовала мною! Отвела душу. Я начал ее ругать: «Зачем приехала?» А она мне: «Молчи! Власть переменилась!»
Сложили на повозку трофеи, посадили пленного. Рядом с ним жена и меня посадила. А сама на моего коня села. «Теперь поехали!» — говорит.
Сегодня сказала, что еще несколько перевязок — и рана совсем заживет. Такие дела».
Ай да Ванька, ай да тихоня!.. А каким он пришел в училище!..
…Мы с ним попали в одно отделение. Меня назначили пулеметчиком, его — вторым номером… Будто сейчас вижу, как нас, салажат, первый раз подняли по тревоге. В казарме стоит гвалт. Между коек мечутся полуодетые фигуры, у пирамиды с оружием, у вешалки, где висят шинели, — свалка. Наконец курсанты потянулись к выходу. И тут я вижу, что Истомин спит. Сдергиваю с него одеяло, трясу за плечи. Спросонья Иван вырывается, хочет спрятать голову под подушку. Потом ошалело смотрит на меня большими телячьими глазами.
— Тревога, понимаешь?!
Иван садится в кровати по-татарски, поджав под себя ноги, потягивается, трет глаза. Со злостью швыряю в него брюки:
— Надевай!
Натягиваю ему на голову гимнастерку, наматываю на ноги портянки, с сердцем втыкаю ноги-в сапоги. Толкаю к пирамиде:
