Джон, магистр математики невозможного, протянул руку в небытие, ухватил затерявшиеся частички Шерлока и соединил их вместе, дополнив их частичками себя и создав нечто невероятное, поразительно прекрасное, принявшее в себя их обоих, завладевшее Шерлоком целиком и без остатка, всей его душой и телом.
В порыве отчаяния он нежно потянулся к малышке, обнял одной рукой её сонное тельце и мягко прижал к своему боку, будто хотел убедиться, что она здесь, жива, здорова и невредима, и дана ему, чтобы любить её, холить и лелеять. Другой рукой он придерживал светловолосую голову Хэмиша, покоящуюся на его груди. Шерлок крепко зажмурился, пытаясь сдержать слёзы, которые хлынули с новой силой, как только в голове зазвучало: «Вернись, вернись, вернись».
Он падал в бездонную пропасть, будто свинцовое ядро увлекало его тело в пучины океана горя, всё сильнее сдавливающего его тисками отчаяния. Но Анна во сне обняла его руку, а Хэмиш лопотал у него на груди. Шерлок был измучен и опустошён, и дети были тем спасательным кругом, который не позволил ему утонуть окончательно. И когда сон наконец отяжелил его покрасневшие и распухшие от слёз веки, Шерлок впервые в жизни был рад тому забвению, которое он дарил.
*****************************************************
Жара, необычная даже для июля, превратила Бейкер-стрит в пекло. С высоко закатанными рукавами рубашки и беспорядочно налипшими на потный лоб растрёпанными волосами Шерлок присел на краешек дивана, тщательно изучая содержимое некоей шкатулки, которую сжимал в руках.
В квартире было невыносимо душно. Окна настежь раскрыты, но воздух оставался совершенно неподвижным, поэтому Шерлок сидел и томился в собственном поту.
Джон был в отъезде, и в квартире царила гнетущая тишина и пустота. Детективу казалось, что он стоит на краю обрыва, но он не мог разобраться, откуда пришло это чувство.
Он ещё не знал, что ровно через месяц, считая с этого дня, он упадёт (его столкнут) с крыши больницы Святого Варфоломея. Его жизнь стремительно подходила к концу, но он понятия об этом не имел, так что он, сидя на диване, вертел в руках деревянную шкатулку и ждал, чтобы приехал Джон и спас его от самого себя.
Говорят, жара провоцирует всплеск преступности, и вполне может быть, что так оно и есть, если речь идёт о потасовках или публичном стриптизе (довольно привлекательная мысль, когда Лондон внезапно накрыла тяжёлая волна зноя, и даже искупаться в Темзе не кажется полным безумием), но интересных случаев точно больше не становится, и консультирующему детективу так скучно, как никогда не было за всю жизнь.
Вес шкатулки приятно и знакомо тяжелил руку. Можно открыть её и прогнать скуку одним прикосновением прохладной иглы, которое унесёт его прочь из реальности, от этой проклятой жары, и на место хандры придут пленительные грёзы, вызванные смешавшимся с кровью наркотиком. В этой шкатулке таится множество ярких миров, и Шерлок держит её в руках, рассматривая её с вызовом.
Джон уехал на два дня в Шотландию на какой-то обязательный семинар. Шерлок раз пять просматривал прогноз погоды для Эдинбурга и дико завидовал благотворным 18 градусам, в то время как сам был вынужден париться в этой бане. Праздность делала его больным от головы до пят.
Потому он извлёк шкатулку из тайника, находящегося на самом виду, - из мало используемого стола под мойкой – ощупал её внимательным взглядом, довольный самой возможностью обладания средством занять чем-нибудь изнывающий мозг.
Он сам себе казался Пандорой, держащей в руках ящик с чем-то неведомым и всесильным. Нужно всего лишь открыть его. Достаточно лишь решиться. Он не сходил с места четыре часа, пребывая в колебаниях и сомнениях. На улице машина выстрелила выхлопными газами, но Шерлок даже не дрогнул - только откинул волосы со лба.
Тяжёлая палисандровая шкатулка была инкрустирована вишней. Изящная серебряная защёлка холодила пальцы. Он не запирал её, чтобы не усиливать искушение. Он держал её на всякий случай, в качестве последнего средства.
Горячий воздух был тяжёлым и влажным, казалось, он даже светился в подкравшихся сумерках. Эта тропическая жара была совершенно противоестественной. Лондон не принимал её – все чувства Шерлока кричали об этом. Лондон стонал и содрогался, цепенея; звуки умирали; малейшее движение в такую жару было пыткой, и Шерлок ненавидел всё это, да ещё Джон оставил его в одиночестве; и под рукой есть средство, чтобы впасть в забытье, и почему бы, в конце концов, им не воспользоваться?
Но Джон вернётся. Шерлок уверен в этом, он знает это так же точно, как то, что на руках у него по пять пальцев. Джон никогда его не покинет насовсем: об этом говорит обручальное кольцо на его пальце, его поцелуи, которые он почти ощущает на шее и губах, состояние его правой ноги. Вздыхая, Шерлок щёлкнул замком и откинул крышку шкатулки, глядя чудовищам Пандоры в лицо.
