Умом Шерлок понимал, каких действий от него ждут: чтобы он смиренно просил прощения, раскаивался и умолял мужа позволить вернуться. Но Уотсон так решительно заявил о нежелании видеться до тех пор, пока не приведёт мысли в порядок, что униженные извинения и просьбы, по мнению Холмса, сделали бы ситуацию ещё болезненнее. После первой вспышки ярости Джон не перестал сердиться, и Шерлок, не понимая до конца природу этой злости, взбесился сам, спровоцировав у супруга новый приступ негодования. Они не могли разорвать этот порочный круг гнева и разочарования. Детектив не хотел ворошить это осиное гнездо своими наскоками. Он отчаянно ухватился за слова Джона о том, что тот против развода, хотя сам не верил им до конца. Но всё же это был проблеск надежды в море отчаяния.
Впрочем, если Ирен права и у Джона нужно всего лишь попросить прощения, тем самым признав ошибочность выбранного образа действий, Шерлок всё равно не смог бы это сделать. Уотсон был единственным в мире человеком, видевшим его насквозь, не считая ближайших родственников. Он отлично увидит неискренность приносимых извинений и не примет их.
Проблема была в том, что Шерлок Холмс не сожалел о принятом полтора года назад решении, о шагах, предпринятых для его выполнения, и о продолжающейся в настоящее время охоте. Он и не мог бы, поскольку до сих пор все его действия оказались оправданными и помогли сохранить жизнь Джону Уотсону, а теперь ещё и его детям. Полтора года назад он принял твёрдое решение спасти Джона любой ценой, даже рискуя разрушить их отношения. Наступив на собственные чувства, Шерлок сделал это – добровольно покинул мужа ради его безопасности. И во имя такой цели он повторил бы свой план, не задумываясь, потому что он сработал.
Джону пришлось испытать боль и страдания, но он был способен вынести многое; если бы детектив мог исключить выпавшие на долю его доктора переживания, он бы это сделал, но это было невозможно.
Вот почему крики Ирен о том, что он должен извиниться и постараться понять разницу между оплакиванием погибшего возлюбленного и мучениями от разлуки длиной в тысячи миль, не оказывали на Шерлока никакого воздействия, хотя в глубине души он желал ей поверить. На непоколебимость его позиции не влияли её постоянные напоминания, что он сам обратился к ней за помощью. Он был готов на что угодно, но только не на то, чтобы убедить Джона, что он сожалеет о принятом ранее решении. Потому что он нисколько не сожалел.
В любом случае, эти разбирательства были несвоевременны. Можно было спорить до посинения о том, что и как должен сделать Холмс, чтобы вернуть мужа, но пока Себастьян Моран был жив и находился на свободе, эти препирательства оставались пустым сотрясением воздуха. Кроме того, оставалась вероятность, что они с Джоном больше не увидятся: охота на Морана была делом опасным. На минуту детектив захотел, чтобы верный глаз Уотсона и его твёрдая рука сопровождали его, как прежде при расследованиях и погонях.
Основой их охоты стали искусство ожидания, погоня за тенью, интуитивные догадки, странная гремучая смесь китайской головоломки и русской рулетки, тем не менее, поддающаяся дедукции. Теперь они расставили ловушку и надеялись, что хищник угодит в неё до того, как сам их настигнет и разорвёт. И тот клюнул на приманку. Шерлок чувствовал это, как и всегда, когда расследование подходило к кульминационной точке.
Вздохнув, он подтянул колени к груди, обнял и спрятал в них лицо. Сейчас он должен довести охоту до конца, а затем уже думать о Джоне.
Он всегда беспокоился о Джоне. Казалось, что в его мозгу был специально выделенный участок, который неустанно с неослабевающей силой был занят мыслями об этом человеке. Это приводило в ярость. И теперь к этому участку добавились ещё два, постоянно думающие и беспокоящиеся о сыне и дочери. Три сегмента его бесценного жёсткого диска были выведены из строя беспокойством. И он ничего не мог с этим поделать. Он пытался заблокировать память о них, но надетые им на чувства латы были однажды пробиты Джоном Уотсоном, который разрушал их день за днём на протяжении месяцев и лет и, наконец, оставил от них одни воспоминания. Теперь Шерлока Холмса нельзя было счесть равнодушным: его пристрастность всё углублялась, делая его наблюдательнее, проницательнее, обострив жажду успеха, не оставив и следа былой отстранённой холодности, но она стала также его ахиллесовой пятой.
Таким образом, пока детектив работал над проблемой Себастьяна Морана, он испытывал тревогу, и эта тревога удесятеряла его усилия. Они с Ирен либо одолеют Морана, либо погибнут вместе с ним, и если произойдёт последнее, то, по крайней мере, негодяй отправится на тот свет вместе с преследователями, а Шерлок будет уверен, что его дети и Джон останутся жить в мире и спокойствии, заодно навсегда избавившись от полоумного мужа и отца.
