— Оно накрывает в самое неподходящее время, — отозвался Аспен. — После смерти моего отца я несколько дней не мог взять себя в руки, пока не понял, что должен собраться ради всех остальных. Но иногда, когда что-нибудь случается, я ловлю себя на мысли о том, что нужно рассказать об этом папе, а потом спохватываюсь, что уже никогда ничего не смогу ему рассказать, и на меня снова накатывает.
— Значит… я не моральный урод?
— Нет, — улыбнулся он. — Ты не моральный урод.
— Тут уйма незнакомого народу.
— Они все местные. Мы проверили их личности. Кое-кто, вероятно, явился поглазеть на тебя, но твой отец рисовал картины для Гемпширов, и я не раз видел, как он разговаривал с мистером Клиппингсом и Альбертом Хаммерсом на рыночной площади. Невозможно знать все о твоих близких. Даже о тех, кто всего тебе дороже.
Я уловила в его словах какой-то скрытый подтекст, на который он явно ожидал моей реакции. Но сейчас я просто не могла на него отреагировать.
— Придется нам к этому привыкнуть, — произнес Аспен.
— К чему? К тому, что все ужасно?
— Нет, — покачал он головой. — К тому, что все никогда уже не будет по-прежнему. Все, что когда-то мы считали важным, меняется.
— Ты тоже это чувствуешь? — невесело усмехнулась я.
— Мы должны перестать бояться перемен. — Он с мольбой посмотрел мне в глаза.
Против воли я задалась вопросом, какие перемены он имеет в виду.
— Я готова встретить перемены лицом к лицу. Но только не сегодня, — сказала я и отошла от Аспена.
Я то и дело останавливалась, чтобы обняться с очередным незнакомцем, и пыталась свыкнуться с мыслью, что никогда больше не смогу поговорить с папой о том, как все запуталось.
После похорон постарались не впадать в уныние. Мы открыли забытые рождественские подарки, которые так и остались нераспакованными, потому что праздничного настроения не было ни у кого. Джерад получил специальное разрешение играть в футбол прямо в доме, а мама почти весь остаток дня провела в обществе Кенны, нянчась с Астрой. Кота, по обыкновению, был всем недоволен, и мы не стали удерживать его, когда он изъявил желание отправиться в студию. Но больше всего меня тревожила Мэй. Она постоянно твердила, что у нее чешутся руки взяться за работу, но идти в студию, в которой нет больше папы, она не может.
Решив, что необходимо чем-то отвлечь ее, я повела их с Люси к себе в комнату. Люси с готовностью отдалась в руки Мэй, предоставив той расчесывать ее и красить, и лишь время от времени хихикала, когда кисточки для макияжа щекотали ей щеки.
— А как проделывать то же самое каждый день со мной, так все готовы! — возмутилась я шутливым тоном.
У Мэй был настоящий талант по части причесок. Наметанный взгляд художницы позволял ей с легкостью работать с любым материалом. Мэй переоделась в форму горничной, хотя та была ей велика, а потом мы принялись примерять на Люси одно платье за другим. Перебрав все, остановились на голубом, длинном и изящном, заколов его булавками на спине, чтобы лучше сидело.
— Туфли! — воскликнула Мэй и бросилась подыскивать подходящую пару.
— У меня слишком широкие ноги, — пожаловалась Люси.
— Ничего подобного, — отмахнулась Мэй, и Люси послушно уселась, позволив Мэй проявлять недюжинные чудеса изобретательности по части втискивания ее ног в туфли.
Ступни у Люси и в самом деле оказались слишком большими, но каждая уморительная попытка Мэй обуть ее вызывала у Люси новый взрыв смеха, а я, глядя на все это, хохотала до колик. Мы так расшумелись, что я ничуть не удивилась, когда послышался отрывистый стук в дверь. Кто-то пришел посмотреть, что происходит.
Из-за двери донесся голос Аспена:
— У вас там все в порядке, мисс?
Я подбежала к двери и распахнула ее настежь:
— Офицер Леджер, полюбуйтесь на наш шедевр.
Я махнула рукой в сторону Люси, и Мэй заставила ее подняться. Злополучных босых ног не было видно из-под юбок.
При виде Мэй в мешковатой униформе Аспен рассмеялся и перевел взгляд на Люси, которая стала выглядеть как принцесса.
— Поразительное преображение, — сказал он, улыбаясь от уха до уха.
— Так, думаю, теперь нужно сделать тебе высокую прическу, — решительным тоном заявила Мэй.
Люси шутливо закатила глаза, но все же безропотно позволила Мэй вновь усадить себя перед зеркалом.
— Это твоя идея? — негромко спросил Аспен.
— Моя. У Мэй был такой потерянный вид. Я подумала, надо чем-то отвлечь ее.
— Она выглядит лучше. И Люси тоже немного оживилась.
— Мне это сейчас нужно ничуть не меньше, чем им. Кажется, что, если мы найдем в себе силы заниматься глупостями или хотя бы обычными вещами, я смогу жить дальше.
— Сможешь. На это понадобится время, но ты справишься.
Я кивнула. И немедленно вспомнила о папе, а мне сейчас не хотелось плакать. Я сделала глубокий вдох и продолжила:
— Мне кажется несправедливым, что я — представительница самой низшей касты, оставшаяся в Отборе, — прошептала я ему в ответ. — Взгляни только на Люси. Она ничуть не хуже и не глупее доброй половины девушек, попавших в число тридцати пяти претенденток, но это самое большее, на что она может надеяться. Несколько часов в чужом платье. Это неправильно.
