«Тюрьма — это, по существу, недостаток пространства, возмещенный избытком времени; для заключенного и то и другое ощутимо, — указывает Иосиф Бродский в эссе «Писатель в тюрьме». — Вполне естественно, что именно это соотношение, вторящее положению человека во вселенной, делает заключение всеобъемлющей метафорой христианской метафизики, а заодно и практически повивальной бабкой литературы. Что касается литературы, это в некотором смысле понятно, поскольку литература в первую очередь является переводом метафизических истин на любое данное наречие. Такой перевод, конечно, может быть осуществлен и без заключения и, возможно, с большей точностью. Однако от Павла и по сей день христианская традиция с замечательной настойчивостью полагалась на тюрьму как на средство, способное сподвигнуть к откровению».
Откровение Лимонова — цикл из восьми тюремных книг — является несомненно лучшим среди его поздних произведений, а в целом пребывание в заключении стало наиболее насыщенным в творческом отношении периодом жизни писателя. В «Лефортове» Лимонов написал семь книг — «Моя политическая биография», «Священные монстры», «Книга воды», «В плену у мертвецов», «Другая Россия», «Контрольный выстрел» и «Русское психо». Еще одна — «По тюрьмам» — создана в Саратовском СИЗО. А отчет о пребывании в колонии «Торжество метафизики» был написан уже после выхода на свободу. По силе воздействия на читателя все они в совокупности сопоставимы с «Эдичкой» и «Дневником неудачника».
И дело тут не только в метафизике, в экстазе и озарении, которые Лимонов пережил за тюремными стенами, айв сугубо практических вещах. К примеру, заслуживает благодарности будущих поколений читателей тогдашний начальник СИЗО «Лефортово» за то, что выделил заключенному Савенко отдельную камеру для работы и даже распорядился поставить туда «ленинскую» лампу с зеленым абажуром, под которым Эдуард и писал с утра до вечера, прерываясь лишь на сон, принятие пищи, прогулки и физические упражнения. То есть фактически создал идеальные условия для литературной работы, когда никто и ничто не отвлекает писателя от процесса.
А еще надо поблагодарить защитника Сергея Беляка, который, рискуя навсегда лишиться адвокатского статуса, выносил из «Лефортова» лимоновские тексты и статьи и передавал их издателям и СМИ. При этом мировая литература однажды чуть не лишилась «Книги воды». Беляк доверил коллеге-адвокату портфель с бумагами, в том числе с ее рукописью и открытым письмом Владимиру Путину, а его стащили из машины грузинские воры-борсеточники. Однако благодаря связям в криминальной среде многоопытный Сергей Валентинович сумел через несколько дней найти их и вернуть похищенное.
В тюрьме Лимонов ведет обширную переписку. Один из важных его адресатов — рабочий из Анджеро-Судженска Вадим Пшеничников. Вряд ли его размышления о происхождении народов, новой аристократии, религии и мистике интересовали тюремную цензуру, а вот на Эдуарда произвели серьезное впечатление. Немало страниц тюремных книг посвящены цитированию текстов Пшеничникова и диалогу с ним.
Вообще Лимонов-мыслитель переживает в тюрьме новое рождение. «Я стал потихоньку объяснять какие-то явления современного мира сам, — пишет он в «Русском психо». — Появились книги “Дисциплинарный санаторий”, “Убийство часового”, в голове складывалась до тюрьмы, но в тюрьме я ее написал, книга “Другая Россия”. Процесс размышления продолжается и в других моих книгах, в книге-эссе “Контрольный выстрел” и в переписке с Пшеничниковым рождаются идеи, общие и частные. Какие-то куски идей умирают или, напротив, развиваются. Так, мне всегда нравился оскал сильного государства. А теперь я ношу в себе кощунственную мысль, что (как и город) государство — это средневековая конструкция, репрессивная по сути своей. Что, может быть, ей место на выставке орудий пыток рядом с гильотиной, гарротой и Железной Девой».
Сборники эссе «Русское психо» и «Контрольный выстрел», а также утопия «Другая Россия» — работы, можно сказать, антиобщественные. В них Лимонов препарирует устройство российского социума и камня на камне не оставляет от того, что сегодня называют традиционными ценностями и духовными скрепами. Вероятно, сами тюремные стены навевали обросшему бородой и волосами и ставшему похожим на социалистаутописта XIX века «узнику замка Леф» подобные настроения.
В «Другой России» разбирается устройство русского общества как института подавления. Центральной мишенью для атаки стал «русский адат» — комплекс неписаных привычек и обычаев народа. Революция 1917 года, которая не смогла разрушить «адат», объявлена нерадикальной, сталинские меры по выселению народов недостаточными (надо было выдворять за границы СССР) и т. д. В финале дается картина будущего — уход из городов и создание современных вооруженных коммун кочевников, где каждый имеет право на войну и на сексуальную комфортность:
