— Понимаешь, стажер, никто ведь еще не придумал ничего лучше правил, прописанных в Библии, в частности — «обращайся с другими так, как хотел бы, чтобы обращались с тобой». Знаком тебе такой постулат? Так вот, самый отъявленный негодяй и убийца в душе желает уважения к собственной личности. Подавляя его, играя мускулами, когда наручники уже надеты на его руки, ты вызываешь в нем лишь ненависть. Ненависть — это совсем не то, что тебе нужно, ежели ты хочешь заставить его общаться с тобой на равных, а ведь только общаясь таким образом, вы имеете право ожидать друг от друга откровенности. Не думай, что ваше положение типа «начальник — подчиненный» сохранится навсегда. Все в жизни меняется, и когда-нибудь этот человек может оказаться на том месте, на котором сейчас, надувая щеки и куражась, стоишь ты. Будь вежлив и предупредителен, и любой отморозок, почувствовав это, не перевоспитается, конечно, но захочет не ударить в грязь лицом в твоем присутствии!..
— Почему сразу пьяную? — передернул плечами Евсеенко. — Просто не надо лезть, куда не приглашают!
— Вы о чем?
Павел усиленно делал вид, что его страшно интересуют обстоятельства задержания бомжа, хотя единственным, что по-настоящему занимало его мысли, были красивые ботинки Евсеенко, надетые на босу ногу.
— Те ребята притащились из другого района, — пояснил бомж, удивленный и даже, пожалуй, польщенный интересом Трофименко.
По правде сказать, он испугался, когда дежурный притащил сюда этого нового парня. По крайней мере, Олега он знал — не первый день замужем, как говорится, и он был не самым страшным человеком в этой структуре, от которой Евсеенко уже не раз пришлось серьезно пострадать. Его частенько били — правда, ни разу не избивали до полусмерти, как некоторых его товарищей. Бывало, и деньги отнимали, и вещи, добытые с таким трудом, но Олег обычно этого не делал, и хотя бы за это Евсеенко испытывал к нему нечто похожее на чувство благодарности. Такое чувство испытывает пес, которого хозяин бьет, однако не слишком жестоко. Появление же нового лица, более важного, насколько мог заключить бомж, в его камере, говорило о том, что речь идет о куда более серьезных делах, и он никак не мог взять в толк — что это за дела такие? Вернее, мысли на этот счет у него имелись, но Евсеенко искренне надеялся, что он ошибается. К счастью, молодой следователь не стал его лупить и даже начал задавать обычные вопросы, что заставило его наконец расслабиться и поверить в то, что самого страшного ему удалось избежать.
— Мы всегда харчимся у этого «Макдоналдса» — нас там каждая собака знает, — продолжил он. — А они решили, что могут просто так прийти и перебить нам весь бизнес!
— Бизнес?
Быстрый взгляд Евсеенко скользнул по лицу Трофименко, выражавшему откровенную заинтересованность. Не сболтнул ли он чего лишнего?
— Ну, нужно же как-то выживать, — пробормотал он, все же решив, что большой беды из этого не будет: в конце концов, Россия — страна со свободной капиталистической экономикой, разве нет? — Но мы берем только свежак! — тут же добавил он в свое оправдание. — В конце дня они выбрасывают такие хорошие продукты и вещи — пластиковую посуду там, вилки-ложки…
— Значит, вы все это продаете?
— Когда удается. А больше, конечно, сами используем, а те, пришлые, решили нас обобрать, как лохов… Только шиш им вышел — не на тех напали!
Бомж гордо расправил плечи и бросил на Павла взгляд, исполненный чувства собственного достоинства. Интересно, подумал Трофименко, как человек, униженный уже самим способом своего существования, неожиданно обретает подобие гордости, как только окажется в соответствующих обстоятельствах!
— А что, — проговорил Трофименко спустя несколько минут, — та помойка, у «Макдоналдса», — единственное место, где вы обретаетесь?
— Да нет, конечно! Другие места есть, хлебные. Но та — самая лучшая, потому как свежачок там, понимаешь, начальник?
— А одежду вы где достаете?
Бомж слегка заволновался:
— Да где-где… Где придется — вот где! Отец Андрей подкидывает иногда — ему приносят то, что не нужно, прямо в церковь. Или вот, к примеру, народ выкидывает то, что не по размеру, или покойники… Короче, если кто помирает, ему ведь шмотки не нужны больше, так?
— И ботиночки эти вы тоже взяли у того, кому они больше не нужны, да? — вдруг подавшись вперед, задал вопрос Трофименко, огорошив Евсеенко. — С покойника сняли?
— Я? Да нет… Да я… — забормотал тот, шныряя глазами по небольшому помещению камеры, словно надеясь отыскать некую лазейку, через которую он смог бы выскользнуть наружу. — Да ты что, начальник, на помойке я нашел эти ботинки — лежали там вместе с другим барахлом!
— Да, новые ботинки от «Тестони» валялись на помойке — очень убедительно, гражданин Евсеенко!
— От какого еще «Тестони»?
— Фирма такая. Знаете, сколько стоят эти штиблеты, Петр Владленович? Четыреста тысяч!
— Ч-четыреста т-тысяч чего?
— Рублей, Петр Владленович, наших российских рублей! За такие деньги можно и убить, верно?
