Капитан-лейтенант Варвара Авенировна Бекетова-Шкловская вышла в отставку в 1958 году, став членом совета директоров товарищества «Заводы Кокорева». В 1964 году после смерти своего отца она возглавила военно-промышленную империю Кокоревых и до сих пор остается бессменным председателем ее совета директоров. Замужем за контр-адмиралом Олегом Ароновичем Шкловским, у пары двое детей.
1. Шлиссельбург
Проснулась рано, но в этом, в сущности, не было ничего нового. Можно сказать, всю жизнь так: три-четыре часа сна, и все. Пять, если напилась или предавалась перед сном половым излишествам. Но это, увы, давно уже неактуально. В девяносто лет не только тело, но и голова работает как-то иначе, чем в тридцать или даже в пятьдесят. Впрочем, она и в шестьдесят была все еще ничего, и для себя любимой, и для не менее любимого генерал-полковника Рощина. Но все это теперь в прошлом, и бог с ним!
Лиза встала с кровати – валяться в постели ее давно уже отучили жизненные обстоятельства, – сделала зарядку, приняла душ, оделась в повседневную «полевую» форму без знаков различия и вышла к завтраку. Анна Николаевна – единственная ее помощница и «слуга за все» – подала овсянку, которую, наплевав на рекомендации врачей, Лиза ела с маслом, ордынской курагой и черным изюмом из Хазарии, яйца вкрутую – сплошной холестерин, – ветчину, маринованные огурчики и черный хлеб. Запивала она все это водой, но закончила завтрак традиционной чашкой крепкого черного кофе и сигаретой.
Пока сибаритствовала, к газетам и почте не прикасалась, думала о своем, «о девичьем», и мысли эти то и дело соскальзывали на одну крайне неприятную для нее тему – на торжественное заседание в Адмиралтействе, назначенное на пять часов вечера, и на запланированное
– Анна Николаевна, голубушка, – попросила Лиза, пересаживаясь в кресло у журнального столика, – сварите мне, пожалуйста, еще одну чашечку кофе. В качестве исключения, что скажете?
– Коньяка налить? – улыбнулась женщина, понимавшая, верно, что творится в душе у старого адмирала. – В качестве исключения.
– Да, – благодарно кивнула Лиза. – Я тогда, с вашего позволения, Анна Николаевна, и сигарету внеплановую выкурю.
– Ни в чем себе не отказывайте, Елизавета Аркадиевна, – еще раз улыбнулась женщина. – Кофе будет через пять минут.
«Вот же жизнь!» – грустно усмехнулась Лиза, рассматривая свое «сегодня» из глубины своего прошлого.
И в самом деле, жизнь у нее сложилась причудливо, но в целом грех жаловаться, – только конец подкачал, но это, впрочем, как у всех. Все люди смертны, а некоторые, как, например, сама Лиза, смертны неоднократно. Была она когда-то молодой, и сразу в двух лицах. Потом умерла. Затем воскресла, и, став кем-то другим – самой собой, если иметь в виду ее нынешнюю, – прожила яркую насыщенную событиями и прочим всем жизнь. Попервости чудила. Не без этого. Тогда было много секса и алкоголя, и даже наркотой – был грех – забавлялась, что при ее прошедшем колдовской апгрейд организме ни разу не проблема, не то что у других людей. Гордиться нечем, но из песни слов не выкинешь. Правда, и жила на всю катушку: Африка, Лемурия, две войны… Рисковала, воевала, дралась не на жизнь, а насмерть…
Потом все-таки остепенилась. Но это уже после Техасско-мексиканской кампании. Вышла замуж и родила полковнику Рощину двух сыновей. Однако в домашнюю клушу не превратилась. Избралась в Сенат, и пошло-поехало, но гулять, что характерно, перестала, как, впрочем, и пить. Выпивала, естественно, как продолжает делать это и сейчас, но зная меру, и Рощину ни разу не изменила ни до его смерти, ни после. А ей, к слову, было тогда всего лишь семьдесят три, что при ее здоровье то же самое, что у других – пятьдесят. Но нет. Не нашла необходимым, хотя кто б ее – первого лорда Адмиралтейства в чем упрекнул. Не посмели бы! Однако к тому времени она твердо знала, что, если любишь, все остальное побоку. Да и не главное. Без водки и блуда ее жизнь все равно была такой, что, с одной стороны, расскажешь кому, слюной от зависти изойдут, а с другой – и упрекнуть себя не в чем. Работала на благо родины, служила ей, сражалась за нее. А теперь что? Финита ля комедия?
Девяносто лет – это даже при ее двужильном организме глубокая старость. Да и чего уж там – «износ механизмов» налицо. Участились болевые приступы и обнаруживалась, временами, некая непрошеная слабость в членах. Пришли болезни. Лет пятьдесят ничем не болела, не считая последствий давних уже ранений, а тут сразу вдруг: ни одно, так другое.
