— Тихон, душа моя, мой добрый учитель, ты же мне совсем как дедушка, — погладила по плечам, а затем положила голову ему на колени.
— Ну что вы, ваше сиятельство, — он попытался меня поднять, но что его слабые руки? Я вцепилась, обняв.
— Расскажи!
— Это всё мои глупости… — он вздохнул. Я подняла на него голову выжидательно. — Постарел я, ваше сиятельство…
— И оттого слёзы льёшь? Да ты ведь ещё ого-го! Любому фору дашь!
— И потому вы меня больше не привечаете…
— Не привечаю? — возмутилась. — Да кто же наговорил тебе подобные глупости!
— Никто, ваше сиятельство, я сам всё вижу. Кому угодно поручения даёте, а я вам больше не нужен, не справляюсь.
— Ну что за вздор! — от негодования я слегка хлопнула его по ноге, но тут же погладила. — Лучше тебя никто и ни с каким делом не справится!
— Отчего вы тогда не просите меня?
— Так ведь столько рук — кому угодно можно приказания давать.
— Отчего не мне? — не отступал Тихон. Светлые глаза снова заслезились, по левой щеке прокатилась слеза, и я тут же её стёрла.
— Ведь ты и без того столько лет трудился, настало время и отдохнуть, пожить для себя…
— Какая ж это жизнь — для себя? Я всю жизнь для вас жил, а до того — для батюшки вашего. Другой жизни и не знаю!
— Вот именно, Тихон! Ведь самое время узнать другую жизнь, разве нет? Ты — мой самый близкий друг, мой учитель, и я хочу, чтобы ты почувствовал, наконец, свободу, стал сам распоряжаться собой и собственным временем.
— Не умею я так, барыня, не для того создан, — он упрямо покачал головой. — Я вам помогать хочу!
— И ты ведь помогаешь, — я поднялась. — Разве выросла бы я без тебя? Посмотри, какая я теперь стала! И, дай Бог, ты и детей моих воспитаешь. Тогда ещё будешь вспоминать эти спокойные деньки! — я, конечно, слукавила. Вряд ли у меня буду дети… — Да я же тебе даю только самые важные поручения, те, что могу одному лишь тебе доверить!
— Это какие же? — его голос прозвучал обиженно.
— Кто от моего лица милостыню выписывает? Ты! Письма мои домой кто отправляет? Ты! И за всеми моими делами ты следишь! Если что не так пойдёт — ты сразу заметишь, я оттого и не прошу тебя ни о чём, потому что знаю — тебе и говорить не надо. Лучше тебя мне никто не услужит!
Тихон вдруг расслабленно улыбнулся, кивнул. Я так распиналась, а этому бедному старику нужно было лишь признание… И всё же как трудно оно мне далось! Мне претит называть Тихона слугой, но именно им он себя считает — не другом, не учителем, не дедушкой — слугой! И похвалу он хочет получать тоже — как слуга.
— Вот видишь, — улыбнулась ему в ответ, и, наклонившись, поцеловала в сухой лоб. Тихон же, снова расплакавшись, принялся целовать мои руки, и мне оставалось лишь ждать, когда закончится этот приступ раболепной любви.
Сердце болело. За него, за Дусю — за всякого, кто не видит для себя иной жизни, кроме этой. Никогда я не смогу убедить их в том, что они такие же, как я, что мы наравне. Для таких, как они, барин — едва ли не Господь Бог, да простит Он меня за подобные крамольные сравнения.
Тихон, воодушевлённый, ушёл, я махом допила чай и пошла к экипажу: снаружи слышался голос Ильи, значит, нам пора.
Санкт-Петербург
Зимний дворец
Демиду хотелось приковаться кандалами к постели — хоть какое-то оправдание не появляться на дне рождения императора. Однако отныне дни рождения императора и императрицы — праздники государственные, и каждый — даже самый маленький чин — обязан был явиться во дворец с поздравлением.
С самого утра в Зимний сложилось своего рода паломничество из разношёрстных персон, на площади торжественно разводили полки, а вечером, после часовни и до бала, планировался музыкальный парад — на который мог явиться поглазеть всякий горожанин.
Демид появился во дворце уже ближе к обеду, — прихромал в тронный зал, выразил почтение. Император лишь похвалил его за службу, а императрица смотрела в ужасе — непривычно яркая эмоция на её вечно благосклонном и холодном лице. Хотя её можно понять, неприятное зрелище — наблюдать, как некогда стройный сильный мужчина ковыляет к тебе через весь зал.
Демид старался не показывать преследующую его боль, ходил ровно — насколько это возможно, но трость часто приходилось держать в больной руке и — нет-нет — рука слабела, и тогда Демид всем телом припадал на раненную сторону. Выглядело это жутко — странный, неестественный рывок, будто конвульсия.
На праздничном обеде он сидел недалеко от правящей четы, рядом с тётушкой — она до сих пор была на него обижена, хотя и благодарна — что вернулся живым. Взгляд Демида скользил по гостям, нередко натыкаясь на заинтересованные ответные, но ту единственную, что искал — так и не нашёл. Быть может, она не пришла?
— О тебе много спрашивали. Есть несколько хороших кандидаток, — тихо проговорила тётушка. — Все — юные особы. После смерти отца ты стал главой Воронцовых и твой статус значительно вырос в глазах общественности, жених ты крайне выгодный.
— А она?
Уточнять не пришлось — княгиня и так поняла, о ком он.
— А она — не спрашивала.