«Здѣсь нѣтъ свободы — и уже не будетъ. Нѣтъ ни мысли, ни вѣры — лишь одержимость въ притѣсненіи. Если вы всё еще думаете, что сможете жить тутъ, я скажу прямо — для васъ то будетъ невозможно. Вамъ не дадутъ того, какъ не даютъ и мнѣ. Я подъ постояннымъ подозрѣніемъ, не только власти — народъ презираетъ меня. Эти люди охотно принимаютъ блага, но боятся всякихъ перемѣнъ. Для нихъ я — вѣроотступникъ, не такой, моя вѣра — не та, но что имъ извѣстно о моей вѣрѣ? Кличутъ безбожникомъ, но развѣ не они сами таковы?
Вы сами понимаете, что это значитъ для васъ. Хочу вѣрить, глупцовъ — меньшинство, но кричатъ они громче, оттого никакой любви къ вамъ не останется такъ скоро, какъ скоро вы начнете заявлять о себѣ откровенно. Люди лишь стадо, пугливое, безцѣльное. Я знаю, вы не сможете молчать, а значитъ, здѣсь вамъ не дадутъ дышать, васъ сдѣлаютъ чужой, заставятъ сдаться, но вы не сдадитесь, и тогда это общество попытается васъ сломить…»
Ах если бы подобное до них пытался донести только он! Каждый, кто желал Лизе добра, прямо или иносказательно заявлял о том, что лучшее место для неё — где угодно, но не в Петербурге. Демид и сам так считал, но всё не мог определиться, куда им податься. Ведь едва ли их нежелание возвращаться в столицу примут при дворе, а значит, отправиться нужно туда, где их будет трудно достать.
Пока они продолжали путь вместе с определённым им эскортом.
— Письмо от Ильи! — радостной выкрик вырвал Демида из размышлений. Лиза всегда радовалась вестям от братьев, и всё же именно к Илье Демид испытывал особую ревность.
— И что там?
— Пишет из Стамбула. Удивительно, что письмо нашло нас!
— Предопределение, — ответил Демид так, как всегда отвечала Лиза.
Он внимательно следил за тем, как менялось её лицо: по мере прочтения Лиза становилась всё грустнее.
— Плохие вести?
— Нет, хорошие. У него всё хорошо, просто… такое чувство, что мы уже не встретимся больше никогда.
Илья писал о своём путешествии и, казалось, наконец он нашёл себя.
«Здѣсь всё иначе, чѣмъ въ Россіи, Лиза. Насъ всегда пытались убѣдить, что османы — варвары, но почти каждый здѣсь — ученый, философъ, духовный наставникъ. Они не боятся знаній. Намъ внушали, что слова Господни — лишь для рукоположенныхъ, что мы, обычные люди, не въ правѣ размышлять о нихъ, а лишь должны слушаться ихъ, знающихъ. Здѣсь же знать Писаніе — обязательство, они учатъ его съ первыми же своими словами, на томъ языкѣ, на которомъ оно написано.
На постояломъ дворѣ, гдѣ я остановился, живетъ бухарецъ. Ты знала о такомъ народѣ? А вѣдь какъ обширны ихъ земли и ихъ знанія! Какъ велики ихъ достиженія на полотнѣ міровой исторіи! Бухарецъ знаетъ свое писаніе наизусть — отъ корки до корки, но, гдѣ бы я не засталъ его, онъ держитъ въ рукахъ эту книгу, Коранъ, переписанную отъ руки такъ мелко и такъ искусно, что я не могу представить, какъ много времени на то было затрачено. Бухарецъ говоритъ, Господь приказалъ имъ читать, приказалъ размышлять и поминать, и это — то, безъ чего вѣра ихъ не является полной.
