Я ухожу из мотеля пешком. Медленно ступаю по льду, часто падаю. Один раз оборачиваюсь и вижу силуэт Петры в окне первого этажа. Руки немеют от холода. Пизда пульсирует, голова болит, я все еще чувствую во рту подвеску ее ожерелья. Вкус металла, вкус камня. Выбравшись на дорогу, я вызываю такси.
На следующее утро спозаранку я еду в «Глам». Мой ключ пропал – наверное, забыла на тумбочке в мотеле, соображаю я, бормоча себе под нос ругательства, – и приходится ждать Натали. Войдя в магазин, я предоставляю ей заниматься утренними делами, а сама перебираю платья. Они шуршат под моей рукой, стонут на вешалках. Я утыкаюсь лицом в юбки, разглаживаю ладонями корсажи, высвобождая их.
В обеденный перерыв я брожу по торговому центру. Присматриваюсь к товарам в витринах. Кто в них? Клин деревянных рам для картин на фетровой подложке чуть кривоват, словно в него кто-то вторгся. Набор шахматных фигур из стекла и стали в витрине магазина игр – в крутых изгибах ферзя и пешек отражаются прохожие или же это выглядывают лица? Вон старый игровой автомат, который глотает четвертаки, скорее всего, нарочно. Прохожу мимо сильно благоухающего входа в косметический отдел «Джейси-Пенни», воображая, как покупательницы открывают тюбики помады, вывинчивают палочку цвета и исчезающие женщины протискиваются вместе с ней, вокруг нее, выставив вперед большие пальцы.
Перед пекарней «У тетушки Энн» я останавливаюсь посмотреть, как раскатывают тесто, влажное, тяжелое. Мне видятся малыши, исчезающие девочки (исчезающие становятся всё младше, верно? Так говорят в новостях), которых замешивают в тесто, – и не искривленная ли рука вон там? Или оттопыренная губа? Маленькая девочка у прилавка просит маму купить претцель.
– Сьюзен! – предостерегает мать. – Претцели – вредная еда. От них толстеют.
И уволакивает дочку прочь.
Вскоре после моего возвращения стайка подростков протискивается в «Глам». Девочки снимают с вешалок платья, натягивают их кое-как, даже не задергивают толком занавески примерочной, чтобы скрыть свои переодевания. Когда они выходят, я вижу исчезающих женщин, слившихся с платьями, пальцы просунуты сквозь люверсы и переплетены. То ли держатся из последних сил, то ли застряли в ловушке – не понять. Шорох и дрожь ткани могут быть плачем, могут быть смехом. Девушки кружатся, шнуруются, затягиваются. В дверях магазина Крис и Кейси досасывают свои напитки, грызут трубочки. Свистят, орут, но порог не переступают. Рты у них синие.
– Мать вашу! – Я мчусь к дверям, в руке успокоительная тяжесть степлера. И рука уже готова взмахнуть им, если придется.
– Прочь! Пошли на хрен прочь!
– Господи! – говорит Крис, моргая. Отступает на шаг. – Что с тобой?
– Привет, Линдси, красотка! – кричит внутрь магазина Кейси.
Блондинка оборачивается с улыбкой, выставляет бедро, словно собирается пристроить на него младенца. Глубоко в плотных складках атласа я вижу глаза без век.
В черной уборной «Глама» я извергаю все съеденное.
–
– Я не могу остаться, – говорю я Джиззи. – Не могу, и все тут.
Она вздыхает.
– Послушай, – говорит она, – я к тебе очень хорошо отношусь. Экономика в жопе, и я знаю, другой работы у тебя на примете нет. Останься хотя бы до конца сезона, а? Я тебе даже небольшую прибавку дам.
– Не могу.
– Но почему? – Она протягивает мне платок, и я сморкаюсь.
– Просто не могу.
Она и правда огорчена. Вытаскивает лист бумаги из ящика стола и что-то пишет.
– Не знаю, долго ли продержится без тебя Натали, – говорит она. – Я и к ней хорошо отношусь…
У меня вырывается смех.
– Да нет, она ничего. Но это же какой-то ужас.
– Ну, не ужас.
– Сегодня она обозвала покупательницу «ханжеской пиздой». В лицо. – Джиззи поднимает глаза и вздыхает. – Она похожа на мою дочь, такая же нахалка. Не глупо ли? Дурацкая причина.
Она улыбается печально.
– Джиззи, ваша дочь – она здесь? Здесь – в магазине?
Джиззи отворачивается, дописывает. Протягивает листок мне:
– Подпиши.
Я так и делаю.
– Чек с окончательным расчетом придет по почте, – говорит она, и я киваю. – До свидания, девочка. Если когда-нибудь захочешь вернуться, ты знаешь, где найти меня.
Она легонько сжимает мою ладонь и убирает ручку в стол.
В узкую щель закрывающейся за мной двери я вижу, как Джиззи неподвижно смотрит в дальнюю стену.
Петра ждет у моей машины.
– Ты забыла.
Она протягивает мне тот самый ключ. Я беру его, сую в карман. В глаза ей не смотрю.
– Я только что уволилась, – говорю я. – Я ухожу.
Открываю дверцу со стороны водителя, плюхаюсь на сиденье. Она устраивается рядом со мной.
– Слушай, чего тебе надо? – спрашиваю я.
– Я тебе нравлюсь, верно?
Я потираю шею.
– Да. Думаю, да.
– Так почему бы не устроить свидание? Настоящее. – Она закидывает тяжелый ботинок на приборную доску. – Без исчезающих женщин. Без платьев. Просто, не знаю, кино, еда и потрахаться.
Я медлю.
– Слово даю, – говорит она.
–
