– Она работает у Джиззи, в торговом центре, – отвечает Петра, что-то перебирая в ящике. Вытаскивает белую карточку-ключ, сует ее в маленький серый аппарат, нажимает несколько кнопок. – Отдам ей новые платья, она отвезет.
– Отлично, малышка.
Петра прячет карточку в карман.
– Мы пока пройдемся.
– Отлично, малышка.
Петра трахает меня в номере 246, в глубине мотеля. Она включает свет и вентилятор над кроватью, стаскивает с себя рубашку, ухватив ее сзади за воротник. Я ложусь на кровать, и вот уже Петра оседлала меня.
– Ты очень красивая.
Ее дыхание щекочет мне кожу. Она крепко прижимается лобком к моему лобку, и у меня вырывается стон, в какой-то момент холодная подвеска ее ожерелья ныряет мне в рот. Стучит по зубам. Я смеюсь, она смеется. Она снимает ожерелье и кладет его на тумбочку, цепочка струится, как песок. Она снова садится, потолочный вентилятор обрамляет ее голову светящимся нимбом, как будто она Мадонна на средневековой картине. На другом конце комнаты висит зеркало, я порой ловлю ее отражение – частями.
– Можно… – спрашивает она, и я киваю, не дав ей закончить вопрос. Она закрывает мне рот рукой, кусает меня в шею, сует внутрь три пальца. Я смеюсь-выдыхаю ей в ладонь.
Я кончаю быстро и резко, словно бутылка разлетается на осколки, ударившись о кирпичную стену. Словно я долго ждала, пока мне это позволят.
Потом Петра укутывает меня одеялом, и мы лежим, прислушиваясь к шороху ветра.
– Ты как? – спрашивает она спустя какое-то время.
– Нормально, – говорю я, – то есть отлично. Вот бы каждый рабочий день так заканчивался. Я бы ни одной смены не пропускала.
– Тебе нравится эта работа? – спрашивает она.
Я фыркаю, но не знаю, что сказать после этого.
– Настолько плохо?
– То есть в принципе ничего. – Я стягиваю волосы узлом. – Бывает и хуже. Беда в том, что я вся в долгах и у меня были другие планы, как прожить свою жизнь, но у многих людей дела обстоят куда хуже.
– Ты по-доброму обращаешься с платьями, – говорит она.
– Просто не люблю, когда Натали их расшвыривает, даже в шутку. Это выглядит – не знаю – недостойно.
Петра присматривается ко мне:
– Я так и знала. Знала, что ты понимаешь.
– Что?
– Пошли.
Она встает и натягивает рубашку, нижнее белье, пояс. Недолго возится, зашнуровывая ботинки так же туго, как было. Мне пришлось поискать мою рубашку, она обнаружилась в щели между матрасом и изголовьем.
Петра ведет меня через парковку в холл мотеля. Матери ее там нет. Петра заходит за стойку и открывает дверь.
Поначалу кажется, что комната странно освещена – всполохами мерцающего синего света, как будто блуждающие огоньки заманивают нас в болото. Манекены стоят наготове, армия, не получившая приказа, а вокруг длинные столы, на них подушечки с булавками, катушки ниток, корзинки с бисером, бусины, амулетики, рулетка с высунувшимся кончиком – подобие улитки, – отрезы материи. Петра берет меня за руку и ведет вдоль стены.
Мы в этой комнате не одни. Мать Петры хлопочет возле платья, на запястье у нее браслет с подушечкой для булавок. По мере того как глаза привыкают к темноте, светящиеся точки сливаются в силуэты, и я вижу, что комната полна женщин. Женщин, как та в вирусном видео: прозрачных насквозь и слегка светящихся, свет как будто добавлен позже, подложкой. Плывут, кружат, время от времени поглядывая вниз на свои тела. Одна из них, с лицом жестким и скорбным, держится почти вплотную к матери Петры. Она приближается к платью, свисающему с манекена, – масляно-желтому, юбка присобрана, как театральный занавес. Она вжимается в платье и не встречает никакого сопротивления, словно кубик льда тает в летнем воздухе.
Иголка – с тянущейся нитью безупречного золота – мигает, когда мать Петры протыкает ею кожу этой женщины. Иголка проходит и через материю тоже.
Женщина не вскрикивает. Мать Петры делает тугие аккуратные стежки вдоль ее рук и тела, кожа и материя соединяются плотно, как два края раны – швом. Я замечаю, что впилась ногтями в руку Петры, и она не возбраняет мне.
– Выпусти меня! – говорю я, и Петра ведет меня за дверь.
Мы стоим в центре хорошо освещенного холла. На мольберте объявление: «Континентальный завтрак с 6 до 8 утра».
– Что… – жестом я указываю на дверь. – Что она делает? Что они делают?
– Мы не знаем. – Петра ковыряется в блюде с фруктами. Выбирает апельсин, катает его взад-вперед. – Мама всегда была портнихой. Джиззи предложила ей шить платья для «Глама», и она согласилась. Несколько лет назад стали появляться женщины – просто лезли под иглу, словно этого-то им и надо.
– Но зачем?
– Не знаю.
– Неужели она не просила их уйти?
– Пыталась, но они все равно приходили и приходили. Мы даже не знаем, как они проведали о ней.
Апельсин истекает соком, воздух наполняется горечью цитрусового масла.
– А Джиззи вы говорили?
– Разумеется. Но она сказала, раз они сами приходят, значит, все в порядке. И платья так хорошо продаются – лучше, чем всё, что моя мама делала раньше. Как будто людям это нравится, хотя они сами не понимают причину.
