Луч фонаря ударяет в дальнюю стену. Я слышу глубокий бас:
– Эй! Кто там? Я вызвал полицию.
– Уходите! – кричу я, и охранник сбивает меня с ног. Черный пол перед глазами, и на этом фоне я вижу их всех, чуть мерцающих, шевелящихся в своих оболочках. Но они остаются здесь. Они не уходят, никогда не уходят.
Когда мне дают наркоз, рот наполняется лунной пылью. Я боюсь, что ил удушит меня, но он входит и выходит, входит и выходит, и я, как ни странно, дышу.
Мне снилось прежде, как я вдыхаю глубинные воды, и это было так: паника, потом принятие, потом восторг. Я умру – я не умираю – я делаю то, что всегда казалось невозможным.
Там, на земле, доктор Ю внутри меня. Ее руки у меня в животе, ее пальцы что-то нащупывают. Она отделяет плоть от оболочки, проскальзывая там, где ее впускают, болтая с медсестрой об отпуске в Чили.
– Мы хотели слетать в Антарктиду, – говорит она, – только оказалось слишком дорого.
– Зато пингвины, – отвечает медсестра.
– В следующий раз, – резюмирует доктор Ю.
До того был январь, Новый год. Я брела по двухфутовому снегу по тихой улице до магазина, где по ту сторону стеклянной витрины висели китайские колокольчики, елочные игрушки-русалки, выброшенные на берег коряги, слишком яркие ракушки, нанизанные на леску и не колеблемые никаким ветром.
Город был глубоко мертв, вдали от горстки открытых до конца сезона лавочек, что обслуживают туристов-однодневок и бережливых умников. Владельцы бежали в Бостон или Нью-Йорк, а самые удачливые – дальше на юг. Магазины закрылись до лета, оставив в витринах товары, словно приманку. Из-под них проступил другой город, знакомый и вместе с тем чужой. И так каждый год. Бары и рестораны отводили тайные часы для местных, коренных жителей Кейп-Кода, кто прожил тут десятки зим. В любой вечер, подняв глаза от тарелки, можно было увидеть, как в дверь катятся круглые свертки – лишь когда посетители избавлялись от верхней одежды, они становились узнаваемыми. Даже те, с кем общался летом, казались почти чужаками при этом рассеянном свете, и все были одиноки, даже когда были друг с другом.
На этой улице я оказывалась словно на чужой планете. Пляжные курортники и торговцы искусством никогда не увидят город таким, думала я, когда улицы темны и жидкий холод растекается по переулкам и закоулкам. Тишина и звук сталкивались, отскакивали друг от друга, не перемешиваясь; веселый хаос теплых летних ночей был так далек, как только можно вообразить. Трудно в такую погоду не спешить от двери к двери, но, остановившись, можно было услышать пробивающуюся сквозь тишину жизнь: голоса в соседнем трактире, ветер, веселящий дома, порой даже приглушенную встречу животных в проулке – радость или страх, звук один и тот же.
Лисы выходили на улицы по ночам. Среди них была одна белая, гладкая, проворная, казавшаяся призраком своих сестер.
Я не первая в моей семье проходила эту процедуру. Три мои сестры делали это в разные годы, хотя никогда не говорили заранее, пока не являлись в гости; видеть их внезапно постройневшими (а до того я годами наблюдала, как они, в точности как и я, естественным образом увеличиваются в размерах) было пощечиной, больнее, чем вы можете себе представить. Первая сестра – ох, я подумала, что она умирает. А поскольку мы сестры, я подумала, мы все умрем, обреченные своей генетикой. Ошеломленная моей тревогой – «Что за недуг подтачивает эту ветвь семейного дерева?» – спросила я, и голос мой вскарабкался кривобоко октавой выше – первая сестра призналась: операция.
Затем все они, мои сестры, хор уверовавших: операция. Операция. Так же просто, как в детстве, когда сломала руку и в нее вставили стержни – пожалуй, даже проще. Бандаж, рукавная резекция, желудок изменяется. Изменяется? Но их истории – «жир тает, он просто исчез» – были как весеннее тепло, когда счастье под солнцем и жалкая дрожь в тени.
Когда мы ходили в ресторан, они заказывали огромные порции, а потом говорили: «Наверное, не поместится». Они всегда так говорили, всегда, приличия ради настаивали, что не осилят, но теперь-то в самом деле – застенчивая ложь стала правдой благодаря медицинской процедуре. Они осторожно втыкали вилки и отрезали немыслимо – крошечные кусочки пищи – кукольные кубики арбуза, тоненькие дольки гороха, уголочек бутерброда, словно собирались накормить целые толпы единственной порцией куриного салата вместо хлебов и рыб – и проглатывали эти кусочки, будто совершали грехопадение.
«Мне так хорошо», – твердили они все. Каждый раз, когда я разговаривала с ними, это выходило из их ртов, вернее, это был один рот, единый рот, который прежде ел, а теперь знай твердил: «Мне очень, очень хорошо».
